ГНОСТИЧЕСКИЕ КОРНИ КАПИТАЛИЗМА

Для понимания происходящих в мире процессов необходимо знать духовные корни, которые порождают те или иные явления нашей жизни.

Одним из явлений, непосредственно влиящих на нашу жизнь и порождающих множество споров и столкновений является капиталистическая система экономики. Что бы понять, какие идеи и какая вера породила эту жестокую экономическую систему, приведем выдержки из статьи А.Неклесса "НЕОПОЗНАННАЯ КУЛЬТУРА. ГНОСТИЧЕСКИЕ КОРНИ ПОСТСОВРЕМЕННОСТИ", убедительно доказывающего что идейной основой складывающегося нового мирового порядка является ересь гностицизма.

А.И. Неклесса:

"Novus Ordo

С Богом можно встретится везде - даже в аду...Есть только один род места, где встреча с Богом заведомо невозможна по определению, -это место воображаемое.
С.С.Аверинцев

Что есть гностицизм, его внутренняя картография применительно к современному кругу проблем, т.е. к общественному мироустройству, экономической и политической практике, основам поведения человека в мире? Каким видится влияние его идей и шире - присущего ему мироощущения на начала культуры и практическую жизнь? Наконец, какова наиболее соответствующая его духу модель социального универсума?

Отличительной чертой гностицизма является особый статус материального мира как области несовершенного, случайного; как пространства "плохо сделанного" земного и человеческого космоса, которому присущи произвол, инволюция и самоотчуждение. Бог обособляется здесь от чуждого ему творения, трансформируясь, по сути, в Аристотелев перводвижитель; миру же придается тот же механицизм, что и у язычников, нет лишь страха и пиетета перед ним. Характерны также абсолютизация роли зла, презумпция отдаленности и неучастия "светлых сил" в земных делах при близости и активном соучастии в них "сил темных", а также вытекающий из данной ситуации деятельный пессимизм.

Кроме того, гностицизму свойствен глубокий, порой онтологичный дуализм, который предопределил специфическую антропологию. Речь, однако, идет не о сложных кодах соединения разнородного, как, скажем, в дохалкидонской полемике о сочетании двух природ в Богочеловеке, а о двух породах людей, о двух жестко разделенных слоях человечества: высшем и низшем (избранных и отверженных), являющих собой радикальный, обостренный элитаризм. Другой "родовой признак" - эзотеризм, эволюция степеней посвящения и практика создания особых структур управления, скрытой власти, действующей параллельно официальной, но невидимой для нее; структур, применяемых и используемых также во вполне прагматичных целях. Еще одно немаловажное свойство - это, конечно же, специфическое, абстрактное, системное мышление, стремление к строительству бесконечных миров, числовых, нумерологических систем и т.п.

Иначе говоря, гностицизм серьезно подошел к проблеме зла, решив ее совершенно по-своему, через призму негативного восприятия вселенной и его умопомраченного творца. Пытаясь отыскать простое (линейное) и понятное (рациональное) решение этой тайны, адепты учения усложняют по форме, но упрощают по сути и модель мира, и саму проблему, и ее решение, придавая им какой-то скорее механистичный, нежели метафизический привкус дурной бесконечности. И тем самым они вольно или невольно творят представление о творце и творении редуцированное, жесткое, неблагое. Рискую сказать, что гностицизм - своего рода "упрощенное христианство", что, однако, влечет за собой совсем непростые следствия. Но как раз этой своей стороной данное мировоззрение наиболее близко современному человеку, развращенному потребительской логикой, эманациями поп-культуры и обожающему именно эффектные упрощения. Особенно если есть возможность заменить реальное усилие души необременительными квазимистическими спекуляциями ума (имеющими к тому же - как и всякое средство для повышения комфорта, в данном случае душевного, - коммерческую перспективу. Искушение - призрак головокружительного простора для людских слабостей; гностицизм же в своей основе есть действенная иллюзия и энергичная попытка достижения истины и свободы без обретения любви.

Порой создается впечатление, что наиболее характерная черта данного мироощущения - присущая только ему удивительная смесь элитаризма и вульгарности (вполне, кстати, отражающая Zeitgeist эпохи уплощения цивилизации и освобождающейся дикости). Двойственный же характер представления о реальности проявился в разделении людей на настоящих, обладающих гнозисом, что бы под этим ни подразумевалось, и ненастоящих, имеющих лишь обличье человека, но являющихся, по существу, разумными животными. Гностический универсум, таким образом, делится на виртуальную сферу настоящих свойств (сакральный Север) и материальный мир поделок (десакрализованный Юг).

И наконец, главное. Если мир и большинство его обитателей не вполне настоящие (механические объекты), то и действия в отношении них лишены реального груза моральной ответственности. Высшее состояние этой юдоли зла - "ночь творения", грядущий распад и аннигиляция, освобождающие избранные души от власти материи.

Наверное, нельзя не упомянуть еще об одной слишком очевидной и потому неотчетливой черте гностицизма - о его тяге к христианству (особенно к наиболее напряженной и интенсивной форме последнего - исихазму), о его двойничестве-оборотничестве, о соприсутствии на одной территории "абсолютной религии", подчас в одних и тех же душах и умах. Гностицизм весьма близок христианству как основной его оппонент, "близнец"; в некоторых случаях различие кажется столь тонким, словно из сферы субстанции оно переходит в область акцентов. В Древнем мире гнозис вообще стал своеобразным провозвестником христианского века, зачинателем "осевого времени", будучи метафизически глубже и деятельнее язычества традиционных культур. Он свидетельствует о христианстве как полноценная тень свидетельствует о светиле, он что-то знает о христианской истине, но по слишком многим причинам предпочитает дать собственный ответ, в котором оказывается разъятой триада свободы, любви и реализма. Гностик - это безумец, несчастливо соприкоснувшийся с отраженной истиной, ставший пленником ее зазеркалья.

Адепты "лжеименного" учения подменяют личное и жертвенное сочетание свободы и любви в реальном мире на соединение свободы и универсального, но безличного знания в мире иллюзий. Их бог - не личность, ибо гностическим даром, "утешеньем" можно уверенно обладать и обогащаться, управляя как силой, что подчас сближает гностицизм с магией. Различие двух ответов на тайну бытия проявляется также в отношении к несовершенствам жизни: гностицизм, копя нигилизм, отрицает жизнь и, тяготея к силе искусства, "изобретает несуществующее" (плодит утопии), в то время как христианство приходит в падший мир, чтобы попытаться его спасти. Проще говоря, гностицизм склонен уничтожать несовершенное, а не исцелять. Но и гностицизм, и христианство пребывают в трансцендентном отношении к обыденности, постоянно сталкиваются в метафизических пространствах и деятельных душах. Хотя, конечно же, земное пространство распространения гностицизма, универсалистский дух которого проклевывается еще в буддийском нигилизме и зороастрийском дуализме, не ограничено иудео-христианским миром.

Оставим за пределами нашего исследования времена появления мандеев и ессеев, фрагменты учений Симона Мага и Саторнила, Василида и Валентина, офитов и каинитов, сифиан и архонтиков и даже столь важные для избранной темы фигуры, как Маркион и Мани, а также весь пестрый калейдоскоп околомусульманской мистики и иудейской каббалистики, имевших, пожалуй, бoльшие возможности для полулегального существования в космосе средневековой Европы, образуя подчас симбиотические конструкции с привычными структурами повседневности. Если же попытаться сжать время и выделить какую-то отправную точку, момент для исторического дискурса, когда многовековой подспудный процесс выходит наружу и значимо социализируется, то наибольший интерес, пожалуй, представит предыдущий перелом тысячелетий, точнее говоря, первые века второго миллениума христианской эры.

Тогда, после тектонического раскола универсального пространства спасения в ХI-XII вв., массового перемещения людей и ценностей в ходе крестовых походов, в Европе так же, как и сейчас, велись разговоры о новом мировом порядке, даже словосочетание употреблялось то же: Novus Ordo. В XIII в. стали явственными мутации прежнего духовного порыва, кризис ожиданий, связанных с половодьем движения крестоносцев, сопровождавшегося, кстати, обратной волной культурной экспансии, социокультурной диффузией, привнесением в европейский круг "восточного наследства". То же относится и к Реконкисте, и к некоторым составляющим обретенного Западной Европой в начале XIII в. "наследства византийского". В этот период наряду с утверждением в качестве основного субъекта исторического действия христианского мира - цивилизации универсалистской и прозелитической - к древу истории прививается иной побег, произраставший из зерен антропоцентризма протовозрождения и гностических ересей. Эта ветвь, разросшись и укрепившись, со временем произвела мутацию могучего европейского организма, создав современный нам экономистичный универсум.

Амальгама западноевропейского ума эффективно соединила стремление к ясности и демифологизации мира с механицизмом его формального прочтения, проявившись, в частности, в новом дискурсивном пространстве схоластики, а затем в феномене естественнонаучного мышления, развитии технических, социальных и гуманитарных дисциплин, породив ряд характерных для современной цивилизации феноменов и предопределив ее энергичную экспансию.

Но что же такое "новый порядок" в социально-политических реалиях того переходного времени? Это был фактический распад прежней, импероцентричной государственной системы и своеобразная "приватизация" власти, что нашло выражение в феномене кастелянства; затем произошла аграрная революция, сопровождавшаяся ростом населения, а чуть позже - урбанистический взрыв. Начиналась эпоха географических открытий, усиливались миграция, колониальная экспансия, менялись торговые и финансовые схемы и т.п. В сущности, уже тогда возникают первые сполохи зари Реформации, происходит пассионарный толчок, направленный, в частности, против эксцессов и духовного оскудения Рима, складывается новая, динамичная социальная общность.

Распад прежнего мироустройства привел позже к формированию системы суверенных национальных государств, в которых закат идеала христианского народа и его единого царства выразился в альтернативном чувстве земного патриотизма. Впоследствии идеалы вселенской социальной общности рассматривались уже в иной системе координат: сначала как движение к "союзу наций", а затем как преодоление национальной власти и государственной суверенности на пути к миру, реально управляемому новой универсалией - "союзом международного права и свободной экономики".

Кстати говоря, Novus Ordo переводится не только как "новый порядок", но и как "новое сословие" (сословие и порядок - одно и то же слово на многозначной латыни). Проблема эта столь глубока и многомерна, что осознавалась и схоластически осмысливалась уже в период великого перелома первых веков второго тысячелетия, иначе говоря, у самых истоков современной фазы западной цивилизации. Хорошо известны стереотипы трех сословий, но гораздо хуже - четвертого. А полемика вокруг четвертого сословия велась не один век, в этой концепции проявилась сама квинтэссенция динамичного состояния мира, смены, ломки мировоззрения человека Средневековья. Контур нового класса, равно как и изменившегося статуса мира, проступал в дерзких исканиях мысли, в нетрадиционных торговых схемах, в пересечении всех и всяческих норм и границ, географических и нравственных, в области теории и практики. Диапазон его представителей - от ростовщиков и купцов до фокусников и алхимиков. Так, в немецкой поэме XII в. утверждалось, что четвертое сословие - это класс ростовщиков (Wuocher), который управляет тремя остальными. А в английской проповеди XIV в. провозглашалось, что Бог создал клириков, дворян и крестьян, дьявол же - бюргеров и ростовщиков.

Здесь мы вплотную подходим к загадке капитализма. В этой области много химер и мифологем. Капитализм - не просто метод эффективной хозяйственной деятельности, естественным образом возникающий в лоне рыночной экономики. В определенном смысле это выход за пределы экономики, психологический и социальный прорыв, малодоступный язычнику, человеку традиционной культуры. От рынка капитализм, впрочем, отличает не столько объект деятельности, сколько ее масштаб и цели. Это не рынок per se, но его особая организация. Ф.Бродель, описывая это непростое явление, назвал его "противорынком", поскольку его суть "в явно другой деятельности", "в неэквивалентных обменах, в которых конкуренция, являющаяся основным законом так называемой рыночной экономики, не занимает подобающего места". А.Тойнби выразился еще резче: "Я полагаю, что во всех странах, где максимальная частная прибыль выступает как мотив производства, частнопредпринимательская система перестанет функционировать. Когда это случится, социализм в конечном счете будет навязан диктаторским режимом".

Загадка капитализма

Правление народа, посредством народа и для народа не должно исчезнуть с лица земли
Авраам Линкольн

Субстанция капитализма - это по сути энергичная социальная стратегия, целостная идеология и одновременно далеко идущая схема специфичного мироустройства, уже упомянутого выше "денежного строя", субстратом которого является не само производство или торговые операции, а операции системные, направленные на контроль над рынком и имеющие целью перманентное извлечение системной прибыли (устойчивой сверхприбыли). Капитализм обретает универсальную власть не через административные, национальные структуры, а главным образом посредством хозяйственных, интернациональных механизмов. Такая власть по самой своей природе не ограничена государственной границей и распространяется далеко за ее пределы, рассматривая всю доступную Ойкумену как единое пространство для своей деятельности. В конечном счете параллельно проекту создания на земле универсального пространства спасения, Universum Christianum, этот мир-двойник создает собственный амбициозный глобальный проект - построения вселенского Pax Oeconomicana.

Питательная среда капитализма, его магнитное поле и силовые линии складываются в контексте финансовых схем и трофейной экономики крестовых походов, преимущественно в приморских ареалах Европы (исключение - "сухопутный порт" ярмарок в Шампани). Его родовые гнезда - это прежде всего север Италии: Ломбардия, Тоскана, Венеция, Генуя; а также побережье Северного моря: города Ганзейского союза, Антверпен, позже - Амстердам. Духовным же источником капитализма стали, по-видимому, "разно-конфессиональные", но единые в своей основе гностические ереси, уже тогда прямо и косвенно оплодотворявшие семена будущего бунта Реформации против Рима. В этот период секты и ереси активно распространяются в европейском регионе: эстафета передается от павликиан и богомилов к патаренам и альбигойской ереси, т.е. к общинам катаров и вальденсов. Это также тамплиеры, активно занимавшиеся финансовой деятельностью и сама система организации которых является впечатляющим прообразом будущих ТНБ, ТНК и виртуальных "сообществ-государств".

Особенно интересны для нас в данном контексте вальденсы, определение которых различными авторами разнится от "еретической секты манихейского толка" до "дореформационной протестантской конфессии", но, возможно, тут и нет никакого противоречия. В годы гонений, последовавших за альбигойскими войнами, вальденсы разделились, причем наиболее радикальная их часть, отказавшаяся принести покаяние, переселяется в германоязычные страны, в Нидерланды, Богемию, Пьемонт, в Западные и Южные Альпы, где, по некоторым сведениям, уже существовали общины, ушедшие от "государственного христианства" еще в IV в. Там, в труднодоступной местности, в суровых условиях борьбы за выживание формируется "дух протестантизма", отмеченный особым отношением к труду, личным аскетизмом, энтузиазмом, самоотречением, честностью и скрупулезностью, корпоративизмом. Развивается также институт тайного прозелитизма, охвативший со временем едва ли не всю Европу, вплоть до Скандинавии и Тартарии-Руси. Бывшие "лионские бедняки" активно внедряются при этом в оптовую и розничную торговлю, что позволяет им свободно перемещаться и устанавливать множественные связи. Контакты с вальденсами приписываются практически всем значимым фигурам "дореформационного протестантизма": от Джона Уиклифа до Яна Гуса.

Изгнанные из легального мира, вынужденные жить "в масках", общаться между собой непрямым образом, сектанты вскоре обнаружили, что именно вследствие данных обстоятельств обладают серьезными конкурентными преимуществами и великолепно подготовлены для "системных операций", иначе говоря, владеют готовым механизмом для успешной реализации сговора и контроля над той или иной ситуацией, для разработки и проведения в жизнь сложных, многошаговых проектов, осуществления крупных (часто коллективных) капиталовложений, доверительных соглашений, требующих долговременного оборота средств и деятельного соприсутствия в разных точках земли, т.е. для формирования структур энергичного private market в рамках гораздо более аморфного public market. Эффективность подобного механизма была впоследствии подтверждена сохранением и даже развитием его элементов и модификаций, а также появлением различных его аналогов уже во времена торжества секулярного общества, когда прежние причины для данных форм поведения перестали существовать.

В XIV и XV вв. происходит разделение ересей в социальном отношении. Во-первых, выделились плебейские ереси ("народные религии", своего рода крестьянский New Age с хилиастическими ожиданиями и социалистической перспективой), получившие собственную историческую реализацию, в том числе в ХХ в. И во-вторых - ереси бюргерские ("городские", "буржуазные"), ставшие закваской радикальной трансформации западноевропейского мира, равно как и ереси "университетские" или "интеллектуальные". Вся же гамма данного спектра, его системная реализация проявилась к концу второго тысячелетия в таких на первый взгляд различных политических и идеологических конструкциях, как коммунизм, нацизм, глобализм (странным образом напоминая о знаменитых трех искушениях). Однако и по сей день эти разрозненные фрагменты мозаики уверенно контролируемого мира все еще не соединились.

В XVI в. "буржуазная религия" окончательно выходит на поверхность в феномене Реформации, этой фактически "второй схизмы" христианской Ойкумены. Реформация по-своему легитимизирует ряд еретических течений, включая их в западнохристианский круг, образуя с ними специфический симбиоз в форме скрытого синкретизма протестантских сект. "Когда-то Евангелие вызвало к жизни новую человеческую расу, - писал Эразм Роттердамский. - О том, что зарождается сейчас, я бы предпочел умолчать". В этом контексте для нас особенно интересен генезис гугенотов и кальвинистов. Не менее плодотворным является анализ зарождения и истории тайных обществ (а также тайных торговых и финансовых соглашений) Нового времени, чье мировоззрение и практика прямо противопоставляются вполне определенному "вероучению толпы".

В результате серьезно меняются принципы взаимодействия человека с окружающим его миром, утверждается новый тип мироощущения. Важнейшей оказывается такая характерная черта кальвинизма и в той или иной степени протестантизма в целом, как "деятельный фатализм", рассматривающий земное богатство в качестве доказательства призвания, а успех - как признак харизмы. (В средневековой Европе доминировала совершенно иная логика: при обязательности труда подчеркивалось противопоставление необходимого - necessitas - избыточному - superbia - с соответствующей моральной оценкой.) Как известно, основы подобной трактовки пространства человеческой свободы были заложены еще Блаженным Августином. В сущности, центральный вопрос здесь - принадлежит ли человеческая свобода вечности или времени. От ответа на этот вопрос напрямую зависит либо открытость и живая драматичность текста бытия, либо прочтение судьбы как книги с заранее известным концом.

Для человека подобных взглядов деньги имеют прежде всего символическое значение: они не столько богатство или средство платежа, сколько показатель статуса и орудие действия в этом не вполне реальном мире, инструмент управления им. Экономика сама по себе для него вторична - она лишь основа для иных схем и планов; психологически гораздо ближе ему оказывается стилистически рафинированная и отвлеченная Аристотелева хрематистика, но облагороженная и очищенная от низкой алчбы. Горизонт планирования отодвигается, что позволяет развернуть совершенно иное поколение соответствующих технологий. Подобное мироощущение, однако, провоцирует постоянное искушение, сближающее с еретиками и адептами тайных наук, ибо романтика цифр незаметно сливается здесь с каббалистикой и алхимией - финансовые формулы наделяются силой, обладающей несомненной властью в этом мире, в том числе над поведением и душами людей.

Отрицая человеческую и божественную синергию, т.е. возможность подвига преображения, приближения освобождения от греха собственными усилиями, протестантизм превращает личность в индивида, активно практикующего ту или иную социальную функцию ради достижения максимального результата - зримого доказательства избранности. Таким образом, личный труд по преодолению нарушенной природы человека теряет смысл и подменяется деятельным гаданием, в результате чего индивид попадает в беличье колесо фетишизации успеха. Мир оказывается расколотым, и для определения своего статуса в вечности, принадлежности к спасенным или проклятым, к избранному народу Uebermenschen или сонмищу Untermenschen, человеку требуется не восходить лестницей духа, но постоянно испытывать собственную профессиональную состоятельность, а "милость к падшим" при этом сменяется почти ритуальным их презрением.

Погружаясь в эти неблагие пространства, порой испытываешь тягостное ощущение, что в их жестких, эсхатологических проекциях, пусть в отраженной (искаженной) форме, все же присутствует некая значимая для человеческой души реальность: предчувствие не столько сущего, сколько грядущего вселенского разделения и отдельные черты будущей космогонии огненного мира отверженных, лишенного реальной сотериологии. Так, читая о тех или иных ужасах Средневековья, невольно задаешься вопросом: а какой была бы "европейская ночь" после великого переселения народов, если бы в ней не засияла звезда Рождества, т.е. отсутствовал бы христианский вектор истории?

Учение о предопределении - квинтэссенция новой веры. Именно здесь наиболее ощутимо присутствие своеобразного дуализма (проявляющегося, например, у Лютера в его рассуждении о двойственной воле Бога), жесткость и механистичность всей новой антропологии, формирующей в обществе собственную аристократию житейского успеха. Уже в этих конструктах можно различить истоки современного состояния мира, когда происходит "постепенное формирование все более контролируемого и направляемого общества, в котором будет господствовать элита... Освобожденная от сдерживающего влияния традиционных либеральных ценностей, эта элита не будет колебаться при достижении своих политических целей, применяя новейшие достижения современных технологий для воздействия на поведение общества и удержания его под строгим надзором и контролем".

Но вернемся к непростым перипетиям генезиса капитализма. Его зарождение, первую, торгово-финансовую, фазу обычно связывают с XV-XVIII вв., хотя по ряду параметров эти истоки можно датировать более ранним временем, что, правда, нередко и делается с использованием понятия "протокапитализм". Расцвет данной фазы был тесно связан с эпохой географических открытий, кардинально изменившей экономическую картографию, сместив центр тяжести из средиземноморского в атлантический мир. Одновременно растущий приток материальных ценностей и драгоценных металлов вызывал к жизни все более изощренные формы кредитно-денежных отношений, сдвигая вектор активности в виртуальный космос финансовых операций, рождая такие эпохальные изобретения, как, например, центральный банк или ассигнация. Закат же торгово-финансовой фазы совпал с упрочением на исторической арене национального государства, которое забирает себе наиболее прибыльную часть всей этой деятельности - кредитование правителей, приступив к самофинансированию собственных нужд, путем выпуска государственных ценных бумаг и эмиссии национальной валюты, особенно в форме банкнот.

Капитализм, однако же, успешно преодолевает кризис, занимая и одновременно формируя новую нишу для деятельности, иногда прямо отождествляемую с ним (что порождает ряд аберраций и иллюзий), - индустриальное промышленное производство. Эта сфера хозяйственной активности развивалась в тот период по стремительно восходящей линии, с лихвой (в том значении, которое заложено в этом слове) оправдывая практически любые капиталовложения и создавая на основе столь характерных для христианской цивилизации радикальных инноваций и перманентного технического прогресса все более обильный прибавочный продукт. От подобного стратегического союза получало свою выгоду и государство, чьи инфляционные и эмиссионные риски, как правило, оправдывались интенсивным промышленным развитием, ростом национальной экономики. В общем энтузиазме эпохи, в обретении рыночной конкуренцией второго дыхания и в звездном часе либерализма временно растворяются, отходят на второй план многие специфические черты денежного строя. Здесь, кажется, особенности капитализма, действующего в христианском обществе, принимаются за черты самого общества, и наоборот. Однако в завершающем второе тысячелетие веке индустриализм пережил как стремительный взлет, так и серьезный кризис.

Промышленное производство на протяжении всего ушедшего столетия испытало на себе действие ряда фундаментальных факторов, препятствующих дальнейшему динамичному росту промышленности, ведущих к падению нормы прибыли в ее традиционных отраслях. Во-первых, - это ограниченность платежеспособного спроса по сравнению с резко возросшими производственными возможностями и, как следствие, необходимость либо вовлечения в процесс расширенного потребления все новых групп населения, либо развития новых, порой искусственных потребностей у платежеспособной его части, либо же создания механизмов целенаправленной деструкции ранее созданных материальных ценностей. Во-вторых, - отчетливо обозначившиеся границы хозяйственной емкости биосферы, перспектива серьезного ухудшения ее качества, а также исчерпания критически важных видов природного сырья. В третьих, - усложнение отношений с научно-техническим прогрессом, в частности, из-за его двусмысленного воздействия на норму прибыли, учитывая необходимость перманентного перевооружения основных фондов вследствие их быстрого морального устаревания, а также из-за потенциальной способности неконтролируемых инноваций, "открывающих" и "закрывающих" технологий выбивать почву из-под ног у сложившихся хозяйственных организмов и даже целых отраслей. Произошли, кроме того, серьезные изменения в направлении реализации творческого дара, в характере инновационной динамики и, пожалуй, в диапазоне ее возможностей.

Последнее утверждение, впрочем, - наиболее спорная часть триады. Однако, если мы сравним состояние инновационной сферы в начале ХХI в. и, скажем, с ХХ, перечисляя конкретные прорывные достижения, то с удивлением обнаружим, что инновационный подъем в последнее время не возрастает, а скорее затухает, правда, не равномерно, хотя и достаточно заметно, начиная примерно с 80-х годов. При общем росте значения интеллектуальных технологий фундаментальные открытия - radical innovations - сменяются и размываются многочисленными эффектными рационализациями этих открытий - progressive innovations, происходит универсальная технологизация науки. Переживают расцвет информационные и финансово-экономические технологии (оптимизационные по своей природе), социальные инновации, другие "мягкие" инновации и технологии.

Завершающее столетие второго миллениума стало, таким образом, пограничной территорией, на которой кристаллизовались стратегические замыслы конкурирующих в обществе сил. Наметилась трансформация социального дизайна, начался распад прежних смыслов, разрушение сложившегося контекста. С этого же времени интересы капитализма и промышленного производства, индустриальной цивилизации больше не совпадают".

НЕОПОЗНАННАЯ КУЛЬТУРА. ГНОСТИЧЕСКИЕ КОРНИ ПОСТСОВРЕМЕННОСТИ, А.И.Неклесса, 2002, Информационное агентство "НЕТДА"

"ЦАРСКIЙ КIЕВЪ"  

Главная Каталогъ

Рейтинг@Mail.ru