РЕЧЬ АЛЬФОНСА ЛАМАРТИНА В МАКОНСКОЙ АКАДЕМИИ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ
5 МАРТА 1832 ГОДА

Все мы знаем, а в моменты, когда есть стремление выразить свой восторг чем-то, - достаточно часто употребляем такое известное ныне слово, как «шедевр». Но мало кому ведомо, что происходжение его самое что ни на есть простое и связано со способностью средневекового ремесленника стать мастером: сумел по точному, веками утвержденному, рецепту, изготовить для цеховой комиссии образец экзаменационного изделия, и называвшийся шедевром, – получи право войти в закрытую корпорацию тогдашних производителей (не путать ее с нынешними кустарными псевдоцехами, которые ничего, окромя ярко раскрашенной халтуры, публике предложить не могут по определению!), а если нет, - оставайся «за бортом» экономической жизни, в рядах неудачников и изгоев, называвшихся тогда партачами. Поскольку же данная традиция существовала в хозяйственнной практике Европы с VI – го по XVII – е ст. по Р.Хр., то и получается, что на протяжении более чем тысячилетия жители континета одевались, использовали и потребляли вещи, а также продукты питания исключительно высшего и высочайшего качества.

Однако пришло время, и «веление прогресса» совратило определенную группу цеховых мастеров в том плане, что, мол, в пределах шедеврального в основе своей ремесла получают они слишком мало! А раз так, то следует отыскать иную, более совершенную, форму обогащения.

Выход был найден достаточно быстро и получил название «мануфактура», или, в переводе с латыни, - «изготовление руками». Сколько восторженных слов было сказано учебниками всего мира об этом новом экономическом детище: и прогрессивно оно до крайности, и продуктивно, и прибыльно, и накормит всех, и оденет! Забыли хвалители лишь о том, что мануфактура, это скопище загнанных под одну крышу неумех-партачей (см. выше), каждый из которых, будучи лишен творческого универсализма и умея совершать в лучшем случае одну производственную операцию, изготовляла уже не шедевры, а банальный, нижайшего качества, ширпотреб, сбывавшийся на рынках исключительно благодаря своей бросовой цене. Именно поэтому, а отнюдь не по причине так называемого «загнивания феодализма», уровень и качество жизни большей части европейцев впервые со времен анитичности резко упали. Причем крах этот в последующие два столетия был «закреплен» сначала фабрикой и заводом, где, простите, товары, то есть, - обычные, третьесортные по сравнению с предыдущей эпохой, подделки, производились исключительно при помощи машин (как будто бездушные механизмы, даже с использованием гениальной программы, могут создать что-либо путное!), а на современном этапе – откровенным поношенным барахлом так называемого «индустриального секонд-хенда»! Как говориться: «За что боролись, на то и напоролись!».

Столь же трагическое влияние имело появление всех этих мануфактур, фабрик и заводов на социальную жизнь общества. Впрочем, не будем голословны и послушаем по этому поводу, что называется, - «умного человека», который, в отличии от нас, не ведающих истинного капитализма представителей постсовкового поколения, был современником «общества потребления», наблюдал за ним и четко осознавал то, о чем писал.

Белая Гвардия

 

РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ АЛЬФОНСОМЪ ЛАМАРТИНОМЪ (1) ВЪ МАКОНСКОЙ АКАДЕМИИ ЗЕМЛЕДЕЛІЯ, НАУКЪ, ИСКУССТВЪ И СЛОВЕСНОСТИ

 

Милостивые Государи!

Есть два рода общественной образованности, которые иногда развиваются вмѣстѣ, иногда же расходятся: одна изъ сихъ образованностей есть нравственная, то есть, совокупность вѣрованій, законовъ, нравовъ, добродѣтелей народа; другая - матеріальная, то есть, болѣе или менѣе успѣшное развитіе ремеслъ и искусствъ чисто механическихъ или промышленности. Смѣшивая сіи два рода образованности въ одномъ словѣ, смѣшиваютъ понятія и блуждаютъ во мракѣ. Образованность нравственная не иначе можетъ быть принимаема, какъ за прямую цѣль, для коей назна-

3

 

чены и живутъ народы; кто отрицаетъ ее или поставляетъ преграды на пути къ ней, тотъ не признаетъ отличительной черты человѣчества—совершенствованія—и оскорбляетъ самое Небо въ благороднѣйшемъ изъ его твореніи, человѣкѣ.

Напротивъ, матеріяльная образованность, иначе называемая промышленностію, не представляетъ столь же очевидныхъ послѣдствій для блага народовъ, которые ставятъ ее выше всего другаго. Нравоучители страшатся ея, философы презираютъ, экономисты превозносятъ; но они едва ли еще согласны въ средствахъ упрочить ея успѣхи, предохранить ее отъ уклоненій и превратностей, прибавимъ—доказать ея благодѣянія! Дѣйствительно еще не рѣшено, что есть богатство, сей всегдашній спутникъ высшей образованности? причина, или слѣдствіе сей самой образованности? производитъ ли оно ее или искажаетъ. Исторія отвѣтствуетъ на сей вопросъ двояко: «Всѣ образованные народы сдѣлались богатыми, но всѣ погибли отъ богатства». Промышленность, какую разумѣютъ экономисты, находится въ такомъ же отношеніи къ народамъ, какъ богатство къ лицамъ: она воспитываетъ ихъ, образуетъ, развиваетъ, но притомъ изнѣживаетъ и портитъ.

4

 

Не входя здѣсь въ подробное изслѣдованіе столь важнаго вопроса, рѣшеніе коего ни сколько бъ и не измѣнило состоянія нашего новѣйшаго общества, въ высокой степени промышленнаго, обратимъ вниманіе только на одно великое явленіе, исторически очевидное и современное. Вы, Mилостивые Государи, всѣ согласны, что промышленность изнѣживаетъ и портитъ тотъ классъ народа, который ей исключительно посвящаетъ себя; вы удостовѣрились, что вь сословіи промышленномъ нѣтъ той привязанности къ отечеству и семейству, той чистоты нравовъ, тѣхъ охранительныхъ привычекъ, тѣхъ практическихъ добродѣтелей, какія встрѣчаемъ въ сословіи земледѣльцевъ. Причины сего различія понятны. Промышленность основана преимущественно и почти исключительно на потребностяхъ роскоши, на жадности къ золоту; она пробуждаетъ и питаетъ въ человѣкѣ привычкою сію страсть, въ высокой степени эгоистическую, и не представляетъ другаго побужденія для его мыслей, трудовъ, самихъ добродѣтелей, кромѣ прибыли, другой награды, кромѣ богатства! Промышленность измѣнчива по свойству; она назначена удовлетворять въ особенности нуждамъ мнимымъ, требованіямъ моды или причуды. Стоитъ измѣниться симъ нуждамъ, пройти сим

5

 

причудамъ или модамъ, и тогда тотъ родъ промышленности, который поддерживалъ ихъ, измѣняется и проходитъ вмѣстѣ съ ними. Многочисленные работники, привыкшіе къ одному роду труда и по сей самой привычкѣ сдѣлавшіеся неспособными къ иному употребленію силъ своихъ, насильственно впадаютъ въ праздность и нищету. Сіи рѣзкіе переходы отъ труда, щедро вознаграждавшаго, отъ платы, превосходящей его нужды, къ совершенному прекращенію труда и платы, слишкомъ сильно потрясаютъ душу человѣка; они ввергаютъ его въ развратъ или въ уныніе и отчаяніе, вь пороки изобилія или въ пороки бѣдности! Сіи переходы, для классовъ промышленныхъ, суть тоже, что игра для людей богатыхъ: черезъ чуръ напрягая пружины, она ихъ переламываетъ; и когда пружины не существуютъ, то является порокъ и овладѣваетъ человѣкомъ.

Мануфактурная промышленность отторгаетъ человѣка отъ жизни домашней, отъ привязанности семейной, сей хранителъницы всѣхъ нашихъ наслѣдственныхъ добродѣтелей, сей второй души человѣчества, сего плодотворнаго начала патріотизма и народности; работникъ не имѣетъ отечества: онъ блуждаетъ изъ города въ городъ, изъ мастерской въ мастерскую, смотря потому, изго-

6

 

няетъ ли его, или привлекает труд и нужда; те нити, которыя составляютъ, такъ сказать, невидимую ткань нашего домашняго быта - нѣжная привязанность къ матери, уваженіе къ отцу, сердоболіе къ дѣтищу, честь дома, которую страшишься запятнать, любовь къ сельской колокольнѣ, которую потерять боишься, сіи хранительныя привычки въ нравахъ, присутствіе при обрядахъ богослуженія, при назидательныхъ поученіяхъ па-стырей, при расказахъ стариковъ, при народныхъ праздникахъ и повѣрьяхъ—все сіе не существуетъ для работника; это человѣкъ, приведенный къ самому продажному значенію; — что я говорю? — это человѣкъ, обращенный въ живую машину, потерявшій высшія условія человѣчества! Въ семъ роковомъ отчужденіи, въ сей наготѣ общественной, онъ преданъ всѣмъ искушеніямъ зла, и не видитъ вокругъ себя ни подпоры, ни ручательства, ни побужденій къ добру; заброшенный въ многолюдныя мастерскія, посреди толпы, гдѣ человѣкъ есть зараза для человѣка, онъ легко постигается скотскимъ эгоизмомъ, жаждою наслажденій чисто физическихъ. Порокъ, своимъ быстрымъ и неизбѣжнымъ содѣйствіемъ, умножаетъ нищету его: и онъ гиб-нетъ въ развратѣ или въ богадѣльняхъ нашихѣ большихъ городовъ. Вотъ участь по

7

 

меньшей мѣрѣ трети людей, которыхъ влечетъ и пожираетъ промышленность! Образуется кочевое племя, безъ семьи, безъ домашней кровли, безъ отчизны и алтарей; племя, поставившее себя внѣ условій образованнаго государства, жестоко волнующееся при каждомъ гражданскомъ потрясении, взирающее непріязненнымъ и завистливымъ окомъ на всѣхъ, кто имѣетъ кровъ, поле, очагъ, семейство; классъ народа, коему новѣйшее законодательство оставляетъ права гражданства, а религія всѣ сокровища и утѣшенія, но который, по своему образу жизни, отвергаетъ и то и другое, и составляетъ собою въ нашихъ торговыхъ государствахъ, добровольное рабство, илотизмъ, быть можешъ худшіе, чѣмъ рабство и илотизмъ древнихъ спартанцев; ибо тамъ по крайней мѣрѣ хозяинъ отвѣчалъ за жизнь и нравственность раба, тогда какъ новѣйшее общество не въ отвѣтственности за жизнь и поведение бывшего ремесленника!

Отсюда, Милостивые Государи, наше общество раздѣленное как бы на два враждебные стана; отсюда гнусная зависть и укоризны одного класса другому; отсюда тѣ преступныя прозванія, которыя софизм нашептываетъ невѣжеству, то ложное и произвольное распредѣленіе народа на праздныхъ и трудящихся: какъ будто естественньй и всеобщій законъ, пред-

8

 

писывающий трудиться, дѣлаетъ исключеніе для нѣкоторыхъ классовъ общества! какъ будто не такой-же трудъ сохранить, какъ и пріобрѣсть! какъ будто трудъ ума и произведеніе мысли не есть трудъ, по преимуществу высочайшій, полезнѣйшій, самый тягостный и наименѣе вознаграждаемый изо всѣхъ трудовь человѣческихъ! Отсюда так-же и ученіе о раздѣлѣ земель, о смѣшеніи собственности и лицъ; ученіе, правда, только устрашающее, безъ всякой существенной опасности, ибо то не опасно, что неисполнимо, но при всемъ томъ могущее исказить общественное мнѣніе, посѣять раздоръ и безпорядки въ государственномъ тѣлѣ, которое живетъ лишь согласіемъ и единомысліемъ; словомъ: ученіе, хотя и не опасное, но выражащее намекъ, скрытую жалобу чего то страждущаго, не имѣющаго мѣста въ общихъ условіяхъ государства образованнаго.

Сей намекъ, сія жалоба должны быть услышаны равно и государственнымъ мужемъ и филантропомъ: политикъ точно также долженъ обращать взоръ ниже себя, какъ и человѣкъ религіозный. Тамъ кроются самыя больныя язвы, самыя сильныя страданія, самые опасные изъ физическихъ и нравственныхъ недуговъ человѣчества. Мѣлкій эгоизмъ, вторая природа человѣка, пріобрѣтшаго по

9

 

кой чрезъ просвѣщеніе, долженъ же обратить взоры на самаго себя и стараться возвыситься, если не изъ сочувствія и жалости, тo по крайней мѣрѣ изъ выгодъ; онъ долженъ сознаться, что плоды и наслажденія образованности, коихъ онъ первый достигъ, болѣе или менѣе всѣмъ принадлежатъ, согласно съ неначертанными законами; что нелюбимыя чада въ семействѣ человѣческомъ должны пользоваться отъ провидѣнія общест-веннаго тѣми же, какъ и они, пособіями, той же любовію, тѣмъ же нравственнымъ воспитаніемъ; что, улучшая физическое и нравственное состояніе послѣдняго изъ человѣковъ, тѣмъ самымъ мы улучшаемъ наше собственное и дѣтей нашихъ благосостояніе; что въ тѣлѣ государственномъ нѣтъ ни одного порока, ни одного бѣдствія, ни одной несправедливости, которыя не отражались бы на цѣломъ составѣ общества; ибо человѣчество едино, и ни малѣйшая часть онаго не можетъ оставаться въ пренебреженіи или порчи безъ того, чтобы оно все не пострадало и не пришло въ изнеможеніе.

Вотъ, Mилостивые Государи, тѣ великіе побудители, предписываемые человѣколюбіемъ политикой и религіей, которые, по моему мнѣнію, должны обратить на сей вопросъ непосредственное вниманіе ученыхъ и политическихъ сословій, вни-

10

 

мание людей государственных и мыслителей.

Сей вопросъ нельзя почитать неразрѣшимымъ: многіе примѣры это подтверждаютъ.

11

 

Но с другой стороны, онъ всеобъемлющъ; ибо касается предмета важнаго для всѣхь образованныхъ народовъ.

Онъ мѣстенъ; ибо Франція, которая, движеніемъ образованности, поставлена на одну изъ первыхъ ступеней между промышленными націями, вызываетъ неоступно вниманіе умовъ мыслящихъ на сей новый образъ ея существованія.

Онъ современенъ; ибо признаки тяжелой и устрашающей болѣзни пролетаризации обнаруживаются повсемѣстно въ сей части государственнаго тѣла.

Онъ полезенъ; вы всѣ это чувствуете: мало того— онъ необходимъ; ибо, если рѣшеніе сего жизненнаго вопроса не будетъ тотчасъ отыскано размышленіемъ и выражено въ законодательствѣ и правахъ, то порча нра-вовъ, сія язва новѣйшихъ временъ, постигнетъ самые избыточные классы народонаселенія и будетъ грозить нашей прекрасной образованности упадкомъ и разрушеніемъ.

Въ слѣдствіе чего я имѣю честь представить сей вопросъ на просвѣщенное разсмо-

12

 

трѣніе вашей коммиссіи; и если она почтетъ оный достойнымъ выбора Академіи, то я предложу вамъ слѣдующую форму для задачи: «Опредѣлить главнѣйшія причины, отъ коихъ классъ бывших ремесленниковъ вообще менѣе счастливъ и менѣе нравственъ, чѣмъ сословіе земледѣльцевъ, и представить главнѣйшія средства сдѣлать мануфактурно-фабричные промыслы столь же благопріятными, какъ и земледѣліе, для жизни семейной, для счастія и нравственности тѣхъ, кто занимаются ими» (а).

АЛЬФОНСЪ ЛАМАРТИНЪ.
Маконъ, 5 Марта, 1832.

(а) Маконское Общество Земледѣлія, Наукъ, Искусствъ и Словесности, приняло, для задачи на 1832 годъ, вопросъ, предложенный Ламартиномъ. Наградой будетъ золотая медаль цѣною въ 300 франковъ

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА

Рѣчь Ламартина любопытна во многихъ отношеніяхъ. Она есть произведеніе одного изъ первыхъ современныхъ поэтовъ Франціи, который, какъ кажется, теперь занимается болѣе политикой, чѣмъ слове-

13

 

словесностью: такова сила обстоятельствъ и времени! Но, кромѣ литературнаго достоинства, котораго полностью не могъ передать переводчикъ, сія рѣчь заключаетъ въ себѣ другое, еще важнѣйшее: она есть свидѣтельство того безпокойства и боязливости, которыя начинаютъ овладѣвать Францией, и которыя достаточно оправдываются болѣе и болѣе усиливающимися набѣгами эгоизма, нищеты и революционного сен-симонизма. Горько жалуется ораторъ на сію язву новѣйшаго общества и его жалобы, равно какъ и желаніе излѣчить ее, найдутъ конечно отголосокъ въ людяхъ умѣренныхъ, дорожащихъ общественнымъ спокойствіемъ».

14

(Источник: Телескоп. – Журнал современного просвещения, издаваемый Н. Надеждиным. – Часть 8. – 1832. – №5. – М., в типографии Н.Степанова, 1832. – С.4 – 14).

Примечание:

(1) Ламартин А. (Alphonse de Prât de Lamartine).

Знаменитый французский поэт и политический деятель; родился в Маконе в 1790 г., умер в 1869 г.

Отец его воспитал в преданности законной монархии; мать его была ревностная католичка.

Детство и юношеские годы Ламартин провел в обществе матери и пяти сестер; это, вместе с рано развившейся любовью к природе, породило в нем особую мягкость характера и склонность к сентиментальной мечтательности. С детства любимым чтением Ламарина было Евангелие, а из французских поэтов — Расин.

Школьное воспитание Ламартин получил сначала в Лионе, потом в иезуитской школе в Беллэ. Вернувшись на родину, он изучал классических авторов, восхищался Руссо и Бернардом де-Сен-Пьером и с увлечением воспринимал новые литературные веяния. Его юношеские увлечения составляют сюжет многочисленных поэм, где, в рассказах об Эльвире, Леноре, Грациэле, переданы истинные эпизоды из жизни поэта, лишь слегка прикрашенные вымыслом. Особенную роль в жизни Ламартина играла любовь к молодой женщине, воспетой им под именем Эльвиры; она рано умерла, и грустные мечты об утраченном счастье наложили на поэзию Ламартина печать меланхолии и заставили его искать утешения в Боге. Он много путешествовал, жил в Италии, пробовал счастья на дипломатической карьере.

В 1820 г. вышел его первый сборник стихов: "Méditations", имевший сразу громадный успех; за ним последовали "Nouv elles Méditations" (1823), "Harmonies" (1835), "Jocelyn" (1835), "Chute d'un Ange" (1838), "Recueillements poé tiques" (1839).

В 1829г. Ламартин избран был членом французской Королевской академии; в 1832 г. он совершил большое путешествие по Востоку и описал его в "Voyage en Orient" (1835).

Время с 1839 по 1849 г. — расцвет политической деятельности Л. (см. ниже).

Последние двадцать лет жизни Ламартин полны были лишений и страданий.

Литературное значение Ламартина основано главным образом на его первых стихотворных сборниках. Французская критика единогласно признает автора "Méditations" одним из величайших поэтов Франции. Он стоял вне литературных распрей своего времени, не имел литературного самолюбия (его физическая красота и элегантная аристократическая осанка более удовлетворяли его, чем литературный успех) и сам называл себя дилетантом-"curiosus litterarum", вроде друзей Горация и Виргилия. В своих первых стихотворениях Ламартин подражал Вольтеру, Парни и шуточному жанру Грессэ. Большие философские его поэмы в александринских стихах ("L'homme", "La Pri ère", "L'Immortalité "), его оды (например, "Enthousiasme") и некоторые стансы повторяют манеру Ж. Б. Руссо и других поэтов XVIII в. Шатобриан, Гете, m-me де Сталь приобщили его к духу времени; под их влиянием окреп лирический талант Ламартина, искавший только рамок для отражения своего внутреннего мира. Темой его поэзии, субъективной и отчасти ораторской, сделалась намеченная уже до него m-me де Сталь "загадочность человеческой судьбы"; ее главное содержание — "грустно созерцательное настроение, уединение лесов, беспредельность горизонта, звездное небо, вечность и бесконечность, таящиеся в душе христианина". Шатобриан внес идею христианства в художественную прозу, Ламартин внес глубокое христианское настроение в поэзию; эти черты объединяют двух великих представителей романтизма. Но Шатобриан, поэт страсти и ярких красок, вводит в религию элемент любви и страсти, его христианство полно чувственности и жизнерадостности; Ламартин, в котором вера — дело природного инстинкта и воспитания, воспевает любовь, очищенную и одухотворенную скорбью и близостью надвигающейся или уже наступившей смерти. Это — та личная нотка, которую Ламартин внес в романтическую поэзию: он создал элегию. "Lac", "Isolement", "A Elvire", "Le Vallon", "Crucifix" и др. составляют вечные памятники его славы и дышат неподдельным, искренним чувством, гораздо более, чем длинные поэмы — "Jocelyn", "Chute d'un Ange", где поэтические красоты чередуются с риторической декламацией. В поэзии Ламартина женщина является посредницей между земной жизнью и высшим, божественным миром; скорбь при мысли об утраченной возлюбленной окрашивается глубокой верой в бессмертие. Сочетание поэтической меланхолии с инстинктивной верой составляет главное обаяние поэзии Ламартина, не отличающейся новизной замысла. Вce дело в непосредственности чувства, которым дышит, напр., "Lac", где старая мысль о бренности земного счастья облечена в неподражаемо трогательную форму. В лирических сборниках, явившихся после первых "Méditations", религиозное настроение все более усиливается и выливается в гимны, проникнутые христианским смирением. "Harmonies" более музыкальны по языку, но уступают "Méditations" по нежности формы.

См. Ch. de Pomerols, "Lamartine" (П., 1889); Felix Reyssi é, "La jeunesse de L." (П., 1892); Chamboran de Perissat, "Lamartine inconnu"; E. Deschanel, "Lamartine" (П., 1893); F. Bruneti ère, "Evolution de la poésie lyrique en France"; E. Faguet, "Etudes sur le XIX s."

В молодости Л. служил в королевской гвардии, с 1823 по 1829 г. был секретарем посольства в Неаполе и во Флоренции. Князь Полиньяк предложил ему место главного секретаря министерства иностранных дел, но Ламартин отказался, так как не разделял крайне реакционных взглядов этого кабинета. В том же 1829 г. он был назначен посланником при герцоге Леопольде Саксен-Кобург-Готском. Узнав об июльской революции, Ламартин подал в отставку. Избранный, в 1833 г., в палату депутатов, он в первой же речи объявил себя независимым консерватором. В политике он, прежде всего, моралист, в социальных вопросах — проповедник прогресса и религиозной терпимости, защитник свободы и пролетариата. Блестящие его речи волновали палату и с жадностью читались. Определенных политических планов у Ламартина не было; он поддерживал консервативный кабинет Моле, а когда приверженцы последнего предложили ему председательство в палате, Ламартин отказался, заявив, что он прогрессист, а они — консерваторы. В 1840 г., противодействуя политике Тьера по восточному вопросу, Ламартин высказался за уничтожение Османской империи, предложив отдать Константинополь — России, Египет — Англии, а Сирию — Франции. С 1843 г. он становится решительным противником консервативного направления Гизо. Слава Ламартина достигла своего апогея в 1847 г., когда он выпустил в свет "Историю жирондистов". Впечатление получилось громадное. В этой увлекательно написанной книге Ламартин дает блестящую апологию жирондистов. Научного здесь очень мало; это — ряд блестящих портретов и описаний, проникнутых республиканским настроением. После отречения Людовика-Филиппа (24 февраля 1848 г.) Ламартин решительно восстал в палате против регентства герцогини Орлеанской и произнес горячую речь, предлагая учредить временное правительство и созвать национальное собрание. В качестве члена временного правительства Ламартин взял на себя портфель министра иностранных дел. Только под напором обстоятельств решился Ламартин немедленно провозгласить республику, в которой он, благодаря таланту и красноречию, явился посредником между консерваторами и крайними. В эти бурные дни Ламартин обнаружил большое мужество и такт. 25 февраля, когда временному правительству угрожала опасность быть разогнанным народной толпой, Ламартин произнес знаменитую речь, где красноречиво описал ужасы революции и воспел трехцветное знамя (в противоположность красному). 4-го марта Ламартин отправил к европейским дворам манифест в миролюбивом духе. Ряд народных манифестаций (в марте и апреле) заставил Ламартина прибегать к вооруженной силе. Спокойствие восстановлялось, но популярность Ламартина падала. Выбранный в 10-ти департаментах депутатом в учредительное собрание, Ламартин был выбран собранием в члены исполнительной комиссии. Восстание 15 мая было подавлено, благодаря распорядительности Ламартина Это был последний день его славы. Желая всех примирить, он никого не удовлетворял. Собрание отвергло предложение Ламартина о недопущении в его среду Луи-Бонапарта, а сближение Ламартина с Ледрю-Ролленом и генералом Кавеньяком оттолкнуло от него и консерваторов, и радикалов. Июньские дни положили конец его участию в управлении. В вопросе о выборе президента республики Ламартин разошелся с Греви, предлагавшем предоставить избрание президента республики не народу, а палате. На выборах в президенты Ламартин получил очень мало голосов. Даже в законодательное собрание 1849 г. он не был выбран, хотя выступил кандидатом в 10-ти департаментах.

Возвратясь к литературной деятельности, он основал и редактировал политический журнал "Conseiller du peuple". В его "Civilisateur" (1851) интересны биографии великих людей, особенно Цезаря — сатира против Наполеона. В 1848 г. Л. написал "Trois mois au pouvoir", в 1849 г. — "Histoire de la r évolution de fé vriev". В "Histoire de la Russie" (1855), "Histoire de la Turquie", "Histoire des Constituants" выразился упадок таланта Ламартина. В его "Histoire de la Restauration" (1851—63) много драматических страниц и художественных очерков, но научного значения она также не имеет (Ну-ну! Это – типичный ход всех либералов: объявить, что творчество их противников-консерваторов не имеет никакого значения! – Белая Гвардия).

По-русски переведена "История жирондистов" (СПб. 1871, первые 2 тома).

[Словарь Ф.А.Брокгауза и И.А.Ефрона] | [Библиотека «Вехи»]

Белая Гвардия

"ЦАРСКIЙ КIЕВЪ"  03.01.2010

Главная Каталогъ

Рейтинг@Mail.ru