Мы продолжаем публикацию материалов, обличающих заговор против Христианства и Монархии. В данной статье, представляющей собой фрагменты замечательной работы академика Ю.Лотмана (написанной в 1959 году), мы обратились к теме дворянских полумасонских заговоров, известных как движение декабристов.

Приводимое исследование ясно показывает влияние теорий Адама Вейсгаупта, основателя зловещего ордена баварских иллюминатов, на организационные и теоретические взгляды первых российских революционных обществ, зарождавшихся в глубинах масонских лож, несмотря на заверения масонских деятелей о полной несовместимости масонства и иллюминатстсва.

Также бросается в глаза примечательный факт, что основатель описываемого ордена пытается оспорить легитимность Династии Романовых, считая ее иностранной. Подобные псевдонационалистические претензии снова и с большей силой повторяются в наше смутное время, хотя сейчас враги уже маскируются не только под демократов или республиканцев, но называют себя еще и «монархистами».

Бѣлая Гвардiя

ОРДЕН РУССКИХ РЫЦАРЕЙ

Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов (1790—1863) родился в богатой и родовитой семье. Отец будущего декабриста — граф Александр Дмитриев-Мамонов — был одним из многочисленных фаворитов Екатерины II. Именно в это время он сделался одним из богатейших людей России, состояния которого не могли поколебать ни собственное расточительство, ни щедрые пожертвования сына, Матвея Александровича Мамонова, в 1812 г., ни почти сорокалетняя опека над последним разных, часто сменявшихся и не всегда добросовестных лиц1. Однако отец Мамонова никак не может быть причислен к «случайным людям» XVIII в. Ведя свой род по прямой линии от Владимира Мономаха, Дмитриевы-Мамоновы не забывали, что имеют гораздо больше прав на всероссийский престол, чем царствующая династия. Мысль об этом жила еще в середине XIX в. в сознании захудалого потомка Дмитриевых, незначительного литератора М. Дмитриева — племянника известного поэта. В своих мемуарах он писал: «...Мы происходим по прямой линии от Владимира Мономаха, и по мужской, а не по женской, как Романовы — мнимые родоначальники наших государей, которые совсем не Романовы, а происходят от голштинцев». Далее тот же автор указывает, что род их состоит из двух ветвей: «старшей линии — Мамоновых» и «младшей, просто Дмитриевых, к которой принадлежу и я».

Дмитриев-Мамонов быстро продвигался по служебной лестнице: в 1807 г. он камер-юнкер, а в 1810 г. — уже обер-прокурор шестого департамента Сената. Однако служебные успехи мало интересовали Дмитриева-Мамонова — конец 1810-х гг. был для него временем напряженных идейных исканий. Он сближается с московскими масонскими кругами и быстро переходит от простых иоанновских — к высшим андреевским степеням. Среди высших степеней его особенно привлекает тамплиерство с его суровой дисциплиной, строгой конспирацией и проповедью самоотверженной борьбы во имя орденских целей. В 1807 г. он в качестве великого мастера подписал и скрепил печатью «Обряды принятия в ученическую, товарищескую и мастерскую степени».


1 Н. Тургенев писал впоследствии: «Граф Мамонов превзошел их (московских сановников-богачей. — Ю. Л.) величием своих пожертвований: не будучи доволен тем, что предложил императору многие миллионы рублей, помещенные в государственных и кредитных учреждениях, и бриллианты не меньшей стоимости, он предоставил в распоряжение Александра все свое недвижимое имущество, стоившее также многие миллионы». {Tourgeneff N. La Russie et les Russes. Bruxelles, 1847. T. 1. P. 161 —162). Правительство предложило Дмитриеву-Мамонову вместо этого снарядить на свои средства кавалерийский полк. «Некоторые маменьки после того заметили, что граф уже не такой завидный жених» (VIII, 1, 154). Однако и после этого его состояние оставалось огромным. В 1860 г. Дмитриеву-Мамонову принадлежало 90 тысяч десятин земли, 15 тысяч душ мужеского пола и капитал более 200 тысяч рублей в билетах Государственного банка, не считая хранившихся в Московской дворянской опеке драгоценностей на сумму свыше 200 тысяч рублей (см.: Отчет Публичной библиотеки за 1896 г. С. 23; Русская старина. 1890. №4. С. 179; Семевский В. И. Указ. соч. С. 667—668).

1

Рукопись эта, переписанная писарским почерком, но выправленная рукой Дмитриева-Мамонова, позволяет определить и идеологическую позицию ее составителя. Она в основном повторяет многочисленные масонские обрядники и почти лишена своеобразия. Не оригинальна она и в общем истолковании цели масонства. Последняя усматривается в самоусовершенствовании и самоисправлении, «состоит в том, чтоб приуготовлять» «членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум». Это должно привести и к окончательной цели — исправить «весь человеческий род». Именно таким путем масоны должны «противоборствовать злу, царствующему в мире».

И хотя отступнику угрожают страшной казнью (голова будет «отсечена, сердце, язык и внутренности вырваны и брошены в бездну морскую»), но реальное содержание этих угроз равнялось нулю — всякий путь насильственной борьбы был заранее осужден, и в самом начале беседы великого мастера с «ищущим» последний предупреждался: «Если вы, государь мой, могли иногда возомнить или еще и теперь опасаетесь, размышляя, что нет ли чего между нами противного богу, вере, узаконениям правительства, установлениям общества или благонравию (так!) и праводушию гражданина, то я уверяю вас моим и всея ложи словом, что сего и подобного тому между нами нет и не бывало».

Однако политический индифферентизм масонства не удовлетворял уже Дмитриева-Мамонова в эти годы. Показательны поправки, которые он внес в клятву, приносимую «ищущим» в момент принятия его в ложу. Первоначальный текст присяги полностью совпадал с встречающимися и в других русских обрядниках. Однако Мамонов вычеркнул в клятве после требования сохранения «непоколебимой верности богу» слова «закону, правительству, отечеству», а после обещания «помогать ближним моим» вставил: «стражд(ущему) человеч <еству>».

Отечественная война 1812 г. была тем событием, которое помогло Дмитриеву-Мамонову, как и десяткам других деятелей декабристского движения, оформить неопределенные свободолюбиво-патриотические настроения и встать на путь политической борьбы.

Как бы ни решался сам по себе весьма интересный вопрос о времени возникновения ордена, необходимо отметить, что этот ранний период его существования (до 1814 г.) не освещен никакими источниками, и вряд ли общество в эти годы может быть причислено к декабристским организациям. Появление идей дворянской революционности в то время не было еще исторически подготовлено. Как увидим, и в дальнейшем декабристский характер программы ордена определился не сразу.

Не менее сложен вопрос об именах и числе участников общества. Вопрос этот привлек внимание М. В. Нечкиной, пришедшей к выводу, что «Орден русских рыцарей — самая многочисленная из известных нам ранних преддекабристских организаций». Бесспорными участниками его можно считать М. Орлова, М. А. Дмитриева-Мамонова, Н. Тургенева, М. Н. Новикова. М. В. Нечкина убедительно обосновала причастность к ордену Д. В. Давыдова. В. Семевский, расшифровывая приводимые Н. Тургеневым инициалы, предположил участие А. С. Меншикова и А. X. Бенкендорфа. Предположение это было воспринято последующими исследователями, кроме Шебунина. А. X. Бенкендорфа следует решительно отвести. Прежде всего следует отметить, что никаких данных в пользу этого предположения, кроме флигель-адъютантской должности и совпадения первой буквы фамилии, нет. Обычно принимаемое исследователями во внимание указание на обучение лица, зашифрованного Н. Тургеневым буквой «Б», в пансионе Николя представляет собой гипотезу Семевского и в тексте книги Н. Тургенева не встречается.

Тем большие сомнения вызывает возможность участия Бенкендорфа в обществе, ставившем своей целью «лишение иноземцев всякого влияния на дела государственные» и «конечное падение, а если возможно, смерть иноземцев, государственные посты занимающих». Иноземцем же, писал Дмитриев-Мамонов, «перестает почитаться в ордене правнук иноземца, коего все предки, от прадеда до отца были греко-российского исповедания, служили престолу российскому и в подданстве пребывали, не отлучаясь из России». Понятно, что лютеранин Бенкендорф, происходивший из чисто немецкой семьи, выдвинувшийся благодаря связям с «немецкой партией» павловского двора, под эту категорию не подходил. Следует иметь в виду и то, что Н. Тургенев в своей книге обозначал инициалами лишь лиц, причастность которых к тайным обществам была неизвестна правительству. Какие у него основания были щадить Бенкендорфа, даже если предположить, что сообщение это поставило бы в неловкое положение шефа корпуса жандармов? Какой смысл было хорошо осведомленному Грибовскому подавать через того же Бенкендорфа донос на Орден русских рыцарей? Вернее предположить, что под буквой «Б» в тексте Н. Тургенева следует подразумевать флигель-адъютанта полковника Иллариона Михайловича Бибикова, об активной деятельности которого в Полтавской ложе М. Н. Новикова — дочерней организации ордена — мы еще будем говорить. В доносе Грибовского упомянут еще один член ордена — Алексей Пушкин. Это, конечно, не известный остряк, участник домашних спектаклей и посредственный поэт Алексей Михайлович Пушкин, а капитан Алексей Пушкин, сотоварищ К. Ф. Рылеева по масонской ложе «Пламенеющей звезды» (оба они числятся «братьями первой степени»). Вопроса о том, в какой мере убедительно предположение об участии в обществе М. Невзорова, мы коснемся в связи с разбором «Кратких наставлений русскому рыцарю».

2

В исследовательской литературе прочно утвердилось мнение об Ордене русских рыцарей как полумасонской организации. Характеристика эта требует уточнения. Вопрос взаимоотношения ранних декабристских обществ и масонства является ключевым для мамоновского ордена.

Идеология масонства была диаметрально противоположна революционной. Вместо идеи перестройки общественного и политического порядка она отстаивала требование внутреннего морального самоусовершенствования. Признавая господство зла в обществе, масоны видели причину его не во «внешнем» порядке, а во «внутреннем» несовершенстве — в исконно злой природе человека. Теория эта была внутренне противопоставлена революционной антифеодальной идеологии XVIII в., и поэтому всякое дальнейшее развитие освободительного движения требовало борьбы с масонством, преодоления его влияния там, где это влияние имело место. Вместе с тем масонство могло быть формой выражения идей не только реакции, но и дворянского либерализма. Идеи просвещения, филантропии, проповедь морального равенства, мысль о том, что человек ценен не «внешними» качествами — чином и богатством, а внутренними добродетелями — все это давало возможность истолковать масонство в либеральном духе.

Однако у разбираемого вопроса есть и другая сторона. Масонство как либеральное движение наиболее широко проявилось в низших, иоанновских степенях. Между тем факты говорят о том, что значительная группа видных деятелей декабризма не только сама прошла через увлечение высшими, сокровенными степенями, но и, уже вступив на путь политической борьбы, определенное время не оставляла мысли о возможности использования в этих целях андреевского масонства. Решение вопроса подводит нас к необходимости рассмотрения некоторых особенностей тактики ранних декабристских организаций. Определение этих особенностей как попытки использовать старые (масонские) формы для нового (революционного) содержания не раскрывает сущности явления. Смена одних форм тактики другими закономерно определяется сменой программно-идейных установок. Сама мысль об использовании масонских форм для построения революционной организации решительно невозможна не только для революционного движения, например, 1760-х гг., но и для зрелых стадий развития декабризма. Следовательно, в самой тактике раннего декабризма заключалось нечто, позволяющее надеяться использовать организационные формы масонства.

Демократическая идеология в России конца XVIII в. исходила из представления о человеке как существе разумном, способном к счастью, средством достижения которого является истина. Возможность справедливого общества заложена в самой природе человека. Несправедливое общество мыслится как ложное, неразумное, искусственно созданное. Поэтому первый шаг к освобождению — «вещание истины». Необходимо освободить людей от ложного взгляда на вещи, дать им возможность обрести «прямой». «Бедствия человека происходят» «от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы». Поэтому революционные просветители XVIII в. верили в то, что освобождение людей, низвержение деспотизма, — дело естественное и простое. Слово истины легко будет подхвачено народом, ибо отвечает собственным интересам людей. Отсюда вера в массу и стремление обратиться к предельно широкому кругу слушателей. Свобода и добродетель корыстно выгодны человеку, и программа освобождения найдет широкий и органичный отклик во многих сердцах. У идеолога нет и не может быть тайн от просвещаемой им массы. Более того, поскольку «непрямой взгляд» — результат корысти «великих отчинников», слово истины должно легче всего дойти не до наиболее просвещенных, а до самых угнетенных членов общества. Свободы следует ожидать «от самой тягости порабощения». Такой подход совершенно исключал необходимость постепенной подготовительной работы, медленной, терпеливой пропаганды:

Одно слово, и дух прежний
Возродился в сердце римлян,
Рим свободен...

Подобная точка зрения была глубоко демократична, ибо рассматривала массы как главную действующую силу истории. Но в силу своей метафизической прямолинейности она весьма абстрактно представляла процесс проникновения передовой идеологии в массы как «естественный», мгновенный и не давала теоретической основы для создания революционной организации. Между тем в 1820-е гг., когда «Россия впервые видела революционное движение против царизма», организационные и тактические вопросы освободительного движения приобретают новую, совершенно не свойственную им в XVIII в. значительность.

Дворянские революционеры, по самой природе своего мировоззрения, не могли исходить из идеи активной роли народа в деле собственного освобождения и считали, что народное благо требует объединения небольшой группы просвещенных людей, действующих во имя интересов пассивной массы. Так рождалась сама идея тайных обществ. В этом смысле весьма показательно столь полюбившееся Николаю Тургеневу высказывание Вейсгаупта. 25 июня 1817 г. — в разгар организации Ордена русских рыцарей — он записал в дневнике: «В Вейсгаупте (...) ясно доказывается польза и необходимость тайных обществ для действий важных и полезных: некоторые должны действовать, все должны наслаждаться плодами действий». Поскольку понятие свободы получало совершенно особый смысл, передовые деятели обращались не к народу, заинтересованному в собственном освобождении, а к дворянскому меньшинству, материальные интересы которого были антинародны; политическая этика основывалась на проповеди жертвы. Идея естественной, органической выгоды добродетели для человека не могла уже быть использована. Добродетель, истина – тяжкие узы, носить которые способен лишь человек, прошедший длительную моральную и политическую школу.

3

«Тайное общество» в понимании ранних декабристских идеологов было «тайным» не только от правительства, но и от народа, во имя которого оно действовало. Народ по своему уровню сознания далек от идеалов свободы, — полагали декабристские руководители на этом этапе движения. Его надо спасти, несмотря на собственное его равнодушие, а порой и рабскую враждебность делу освобождения.

Любопытно, что тот самый теоретик, труды которого находились в центре внимания и Н. Тургенева, и М. Орлова, и М. Дмитриева-Мамонова, — А. Вейсгаупт именно потому и пришел к идее организации сторонников антифеодальных идей, что сам не был в этих идеях последователен и утверждал, что добродетель и истина не являются врожденными, «естественными» свойствами человека, в то время как с позиций метафизического антифеодального мышления XVIII в. идеалы свободы мыслились как нечто настолько присущее сознанию человека, что для распространения их ни предварительной пропаганды, ни выработки тактики не предусматривалось.

В специальном трактате по теории тайных обществ, весьма существенном для понимания организационных форм тайных революционных союзов начала XIX в., А. Вейсгаупт писал о том, что добродетели имеют слишком мало, а пороки слишком много притягательной силы для «неподготовленного» человека. «Для того, чтобы познать цену добродетели, нужно уже в ней преуспеть»2. Это используется как обоснование необходимости создания организации, которая, пропагандируя истину, лишь постепенно и частично раскрывает свои тайны перед вовлеченными в нее членами.

С позиций демократического сознания теоретик-руководитель не только не может иметь каких-либо программных тайн от освобождаемой им массы или рядовых членов движения, но напротив — только объясняя людям их собственные интересы, он может увеличить число своих единомышленников. Другая позиция требует иных взаимоотношений. Добродетель — не возврат к исконно «естественному», она воспитывается. Раскрыть перед рядовым участником движения всю сумму программных требований — значит отпугнуть его бременем ожидающей его жертвы, размером предстоящих ему испытаний. Член общества лишь постепенно, по мере своего идейного созревания под воспитующим воздействием руководителей, постигает полноту политической программы и истинные цели своей организации.

На этом этапе общество неизбежно мыслится как замкнутая организация, строго конспиративная. Главные усилия его воспитательного влияния направлены внутрь: на круг лиц, подготовляемых ко вступлению, и нововступивших членов.

По мере демократизации общего круга руководящих теоретических положений подобная структура перестает удовлетворять — тайный союз начинает мыслиться как центр широкого идеологического влияния на окружающее общество; заговорщический характер ранних организаций преодолевается, но зато утрачивается и конспиративность, строгость внутренней дисциплины, структурная четкость, столь необходимые для революционной организации. Это вызывает потребность нового этапа — создания тайного, централизованного и дисциплинированного союза, но уже лишенного тех организационных форм, которые мешали активному воздействию на окружающее общество. Последние годы декабристского движения дают чрезвычайно любопытный материал о влиянии новых, значительно более демократических, идейно-тактических установок на попытки организационно-структурных реформ тайных организаций.

Вопрос о связи идейных установок и структуры тайного общества особенно сложен на ранних этапах, развития. Мы уже отмечали, что биографически многие деятели декабризма прошли через увлечение масонством. Однако, как только взгляды того или иного деятеля определялись как революционные, само качество этого явления подразумевало размежевание с идеями масонства. Там же, где это размежевание не происходило или где масонские идеи вновь брали верх в сознании, совершался разрыв с дворянской революционностью и переход в лагерь умеренного либерализма. Такова была, например, судьба Александра Николаевича Муравьева. Охлаждение деятелей формирующейся дворянской революционности к масонским идеям подорвало основу интереса к ритуалистике свободных каменщиков. Однако исторический материал свидетельствует о том, что падение интереса к организационной стороне масонства произошло несколько позже. Уже порвав с масонскими идеями, такие деятели декабризма, как М. Н. Новиков, П. И. Пестель, М. Ф. Орлов и другие, продолжали проявлять интерес к вопросам ритуала и внутренних форм организации ложи. В период, когда общество мыслилось как сложно построенное здание, в запутанных коридорах которого совершается постепенное перевоспитание рядовых членов, медленно возвышающихся до «сокровенного» знания — удела руководителей, оказывалось возможным положение, при котором отошедшие уже от масонских «забав» руководители могут еще рассматривать ритуалы как определенную педагогическую форму воздействия на вступающих на новый путь «профанов».


2 Weishaupt A. Pythagoras, oder Betrachtungen uber die geheime Welt- und Regierungs-Kunst, Frankfurt; Leipzig, 1790. S. 63.

4

Так, Пестель, уже холодно и иронически простившийся с масонскими увлечениями, надеялся еще на воспитательное значение обрядности. По характеристике Н. М. Дружинина, церемонии, как и вся масонская ритуалистика, строились на определенном принципе, отчетливо сформулированном в обряднике Пестеля: «Ум сильнее приковывается к предметам, если они поражают зрение, и аллегория глубже запечатлевается в нашей душе». Эта система метко охарактеризована Н. М. Дружининым как «идеология, облеченная в раскрашенную символику».

М. Н. Новиков, уже критически настроенный по отношению к масонству («в масонстве только теории», — заявил он Ф. Глинке), продолжал рассматривать масонские ложи как первую форму привлечения в тайное общество. В масонские ложи им были приняты П. И. Пестель, Ф. Н. Глинка, Ф. П. Толстой. На принципе такого использования масонской ложи была, как мы постараемся показать в дальнейшем, построена вся деятельность Новикова в Полтаве3.

М.А. Дмитриев-Мамонов пережил увлечение масонством, оставившее навсегда глубокий след на всем образе его политического мышления. Однако необходимо отметить, что в исследовательской литературе степень влияния масонства на Орден русских рыцарей, бесспорно, преувеличена: основой при характеристике обычно являются книга Н. Тургенева «Россия и русские» и письмо М. Орлова Николаю I. При этом упускается из виду, что первый документ создает явно искаженную картину всего движения, а второй является весьма далеким от истины ввиду условий создания. И Н. Тургенев, и М. Орлов были заинтересованы в том, чтобы скрыть политические устремления ордена, отвести внимание следователей от проектов тираноубийства, вызревавших в этом обществе, и представить его в виде политически безобидной попытки «восстановления» масонства «в таком виде, как оно существовало при Екатерине II».

Правильное решение этого вопроса наметилось уже давно. Н. М. Дружинин указал на идеологическую близость раннедекабристских группировок Пестель — А. Муравьев и Орлов - Дмитриев-Мамонов. Тот же исследователь отмечал: «В интимном письме М. Орлову М. А. Дмитриев-Мамонов сознавался, "что степени не более как безделушки, детские игрушки" в сравнении с политической задачей Ордена; в этих словах звучит та же мысль, которая вызвала позднее ироническое суждение Пестеля о внешних эмблемах каменщиков». Иронические высказывания Мамонова о масонах в период создания ордена не единичны. «Катехизис, — писал он, — всегда нечто такое, что пахнет учеником, или церковью, или масонством».

Однако наиболее показательна в этом отношении сама организационная структура ордена, как ее задумал Дмитриев-Мамонов. Структура эта не получила должного освещения в литературе потому, что исследователи, считая ту часть бумаг Мамонова, которая отмечена печатью ритуалистики масонской и для политической физиономии тайного общества не существенной, не сделали ее предметом специального рассмотрения.

По замыслу Дмитриева-Мамонова, Орден русских рыцарей — организация, состоящая из двух больших частей. Во главе стоит группа руководителей, включающая, видимо, членов-учредителей, посвященных в сокровенные цели общества. Она называется «Внутренний орден». Это организация, имеющая чисто политический характер и полностью свободная от следов ритуалистики, что оговаривалось специальным пятидесятым параграфом устава: «Орден внутренний не имеет ни обрядов, ни ритуалов».

Второй частью организации является «Внешний орден». Его предназначение — постепенная подготовка «ищущего» для приобщения к деятельности борца за политическое освобождение. Сама подготовка мыслится как цепь продуманных и последовательных воспитательных воздействий.

В бумагах Мамонова сохранилось письмо (вероятно, Орлову), чрезвычайно примечательное как по резкому противопоставлению ведущего центра ордена «ведомой» массе рядовых участников, так и по отчетливо выраженному убеждению, что масонская ритуалистика необходима лишь как приспособление к уровню политического сознания членов «Внешнего ордена»: «Вы, который должны знать людей лучше, чем я, вы должны знать умственный кругозор большинства людей. Умных людей мало. Для заурядных же людей необходима видимость системы. Важные слова, нагромождение — все это создает систему весьма туманную, весьма темную для людей, развивших уже своей разум. Нагромождение, видимость системы — это мы уже имеем, и эта видимость даже имеет некоторое изящество, достаточное для такой неразберихи (pour le brouillamini). Что до меня, то я считаю, что две последние степени слишком ясны и слишком просты. Но делать и переделывать всю эту дребедень (fatras), называемую степенями, — это уж последнее дело. Главное в том, чтобы воспользоваться пылкостью своих последователей. Действительно, не все ли равно, что человек является посредственностью, если у него есть достаточно здравого смысла, чтобы понять превосходство известного дела, и достаточно храбрости и благородства души, чтобы принять в нем участие».


3 А. Вейсгаупт, называя таинственные обряды глупостями (Thorheiten), вместе с тем подчеркивал, что стремление людей к сокровенному ритуалу можно использовать для пропаганды освободительных идей, «подкрашивая» этим малопривлекательную саму по себе истину. «Кажется, что она [природа] хотела воспользоваться этим как средством, чтобы облагородить душу людей. Она нуждалась в этом как в средстве постепенно заманить людей, сначала пленить их при помощи честолюбия и глупостей, расширить подавленные воззрения на свободу, на уменьшение гнета, на новый вид власти, их дремлющие душевные силы занять мечтами и проектами, познакомить с лучшими, пленительными идеалами и тем самым приохотить их» к идеям свободы, постепенно доведя до полного понимания ее природы. Именно поэтому «должны тайные общества каждому другу добродетели казаться святыми и полезными» (Weishaupt А. Pythagoras, oder Betrachtungen uber die geheime Welt- und Regierungs-Kunst. S. 87—88).

5

Первым шагом на пути идейного воспитания будущих членов общества являлся отбор возможных кандидатур, установление круга лиц, внутренне созревших для восприятия революционных идей. Для этой цели Дмитриев-Мамонов решил изготовить специальную брошюру. Озаглавленная «Краткое наставление русскому рыцарю», брошюра должна была явиться пробным камнем («materia prima», по характеристике Мамонова) для «ищущих». Поскольку читателем ее был еще «непосвященный», который в будущем мог оказаться и вне ордена, брошюра, конечно, не могла содержать четких программных требований. Она должна была быть построена так — это метко заметил доносчик Грибовский — чтобы «выписками из Св. писания» была «прикрыта цель общества». Следует не забывать, что брошюра была отпечатана не как подпольное издание, а проведена через цензуру, в чем, собственно говоря, не было и большой необходимости, ибо тираж в 25 экземпляров при условии заведомой неприемлемости текста для цензуры можно было изготовить, не прибегая к печатному станку.

В известном нам тексте «Кратких наставлений...» тираноборческие мотивы звучат достаточно ясно, хотя и прикрыты еще масонской фразеологией.

После прочтения «Кратких наставлений русскому рыцарю» кандидат мог или отстраниться, как это сделал, например, согласно доносу Грибовского, некто К. Г., или выразить готовность вступить в орден. Однако здесь вполне осуществлялся внесенный Мамоновым еще в 1807 г. в обрядник масонский принцип: «Вас ведет рука, которой вы, однако, не видите». Вступающий член принимался лишь во «Внешний орден». Однако и здесь круг его сведений оставался ограниченным. Согласно §§ 27—30 статута «Ордена черных крестовых рыцарей совершенного союза молчания и святого гроба», как пышно именовалось общество для нововступающих, «наружный, внешний орден рыцарей, или Школа ордена крестовых рыцарей молчания и Союза св(ятого) гроба состоит из трех степеней, кои приемлют имя языков. Первая степень, или первый язык, именуется израильский и разделяется на два класса, или две профессии. Вторая степень, или второй язык, именуется греческий и разделяется на два класса. Третья степень, или третий язык, называется римским». Первоначально предполагалось, что еще до вступления во «Внешний орден» будущий член «должен быть принят предварительно в первые три степени масонства», но затем Мамонов убрал это требование, как и упоминание вольных каменщиков в § 20 и других.

Статусы первой степени сохранились не полностью. По имеющимся в нашем распоряжении отрывкам можно прийти к выводу, что воспитательная работа в этой первой ступени «школы» тайного общества строилась на библейских образах. Свободолюбивая тенденция бесед и речей была еще затемнена религиозной символикой и эмблематикой. Однако и здесь сквозь героику библейских образов отчетливо просвечивало гражданственное содержание. Так, в «Катехизисе первой профессии» «пароль, лозунг, знак и прикосновение» — условные эмблемы ложи — истолковывались следующим образом: «Мы исчислили дни гнева, ибо мы рабствовали, а ныне свободны — мы кладем правую руку на меч в знак, что всегда готовы защищать полученную нами свободу, — мы касаемся руки, объемля кисть руки, в знак непрестанной готовности нашей сымать оковы».

Однако идея борьбы изложена здесь еще столь абстрактно, в такой мере лишена политической конкретизации, что легко может быть истолкована для непосвященных как несколько видоизмененная обрядность тамплиерства – седьмой (храмовнической) степени масонства. Не случайно образ Иакова Молэ занимает в этой степени, как и в «Кратких наставлениях...», большое место. Необходимо, однако, отметить, что по тексту Мамонова прошлась чья-то другая рука (видимо, Орлова), которая несколько ослабила ритуалистику и усилила политическую направленность документа. Так, в том же катехизисе ответ на вопрос: «Как тяжки были оковы, вас тяготившие», — первоначально был: «В сто тысяч пуд с фунтами и золотниками». Однако в дальнейшем текст этот был зачеркнут и вместо него вписано: «Несносной тяжести для мыслящего человека». На вопрос: «Какую победу обещал Вам Великий Ма<гистр>...» — первоначально следовал ответ вполне в духе масонской символики: «Величайшую победу на востоке». Но и этот ответ был зачеркнут и заменен словами: «Победу над невежеством, над царством, над смертью» (победа над смертью — это воспитание мужества, готовности к героической гибели). Эмблема «С.С.С», вышитая на черном волосяном кольце члена ордена, расшифровывалась в этой степени как «силою сильно состязуемся, или славу со славой стяжаем». Орлов (?) предложил более энергичное: «сражайся, сражайся, сражайся».

Если первая степень должна была возбудить в новопринятом члене мужество и свободолюбие, пока, однако, без определенной целенаправленности, то вторая степень, «язык греческий», основывалась на ином принципе. Ритуал, построенный в форме греческой республиканской символики, должен был привить участникам «работ» в ложе мысль о необходимости перестройки всей общественной жизни, причем особо обращалось внимание на то, что переделка эта должна совершиться без помощи правительства и в тайне от него. На этой же стадии «учения» в орденской «школе» член должен был усвоить отличие ордена от масонской ложи. Цели и средства этих организаций начинают противопоставляться.

Еще до принятия во вторую степень «ритор, вышед в приуготовленную камору, говорит кандидату», что «все гражданские, духовные и светские установления требуют нового и необходимого преобразования» и «что преобразование сие не может быть произведено в действие открытым и явным образом, а еще менее с поспешностью и с ведома правительства (последнее приписано позднее! — Ю. Л.)». Далее ритор сообщал кандидату, что «контроверса(...) пиетистов и масонов, яко предметы (...) умедляющие ход общего преобразования, должны быть отчуждены и отринуты истинным учением ордена нашего». После этого кандидат получал «к подписанию» «реверс на вопросы»…

После того как кандидат давал ответы и если их находили удовлетворительными, он допускался к «работам» греческой степени, причем над ним совершался сложный обряд принятия и посвящения. В катехизисе данной степени цели определялись с гораздо большей, чем прежде, политической определенностью:

«Вопрос: С кем сражаются рыцари креста?
Ответ: С иноплеменниками, желающими похитить свободу их, с царями, помышляющих (так! — Ю. Л.) погубить землю, правду и с илотами, кои первоначально были ничто иное как рабы спартанцев, а потом дерзнули восхотеть первенствовать». Интересно, что сначала текст был значительно менее острым: рыцари призывались сражаться с «царями чуждых земель», но затем последние два слова были густо вычеркнуты, что изменило весь политический смысл текста.
Ответ этот не удовлетворял вопрошающего: «Вы говорите темно».
«Я не могу говорить яснее», — следовал ответ.
«Вопрос: Что такое илоты?
Ответ: Рабы, заслуживающие пребывать рабами.
Вопрос: Что такое спартанцы?
Ответ: Люди свободные и заслуживающие свободу — верные сыны отечества и герои». Кого понимал Мамонов под «илотами»? Конечно, не крепостных крестьян. В понятие раба в катехизисе» (как для Н. Тургенева в понятие «хама») входило представление о враге свободы, добровольно раболепствующем защитнике угнетения, слуге тиранов. В письме Орлову Мамонов говорил: «Я уверен, что вы найдете людей, которые не заслужат от вас названия безрассудных, которым вы не сможете отказать в достоинствах, но если эти люди рабы, то я предпочитаю безрассудных».

6

Для «греческой степени» характерно подчеркивание идеи конспирации: «Силы и могущество возрастают и уменьшаются по мере (en Raison) таинственности покрова, их скрывающего», «чем более таинственности, тем более сил».

Третья и высшая степень «Внешнего ордена» — римская — построена на откровенно политической основе. Организующим стержнем воспитания «членов» является идея тираноубийства. Члену «Внешнего ордена», проникшемуся в греческой степени идеей общественных преобразований, открывали пути достижения этой цели.

Еще до принятия в римскую степень будущий член должен был выслушать в специальной «каморе» речь ритора, который ему говорил: «Вы сказывали нам, любезный брат, что вы любите отечество ваше и что благосостояние и слава его драгоценнейшие предметы сердца вашего. Истинно ли вы говорили? Если истинно, то патриотизму вашему предложим мы пищу деятельности. — Если же вы довольствуетесь любить отечество ваше, как любят его поверхностные умы, испорченные сердца и оные слабые человеки, желающие похитить все титла, но не заслуживающие ни единого, то бегите от храмов наших — они жертвенники любезного сердцу нашему отечества нашего! (...) По долгу сана своего обязан я предварить вас, что от вас требуется бодрственное пролитие крови врагов Ордена и отечества — вот условие, на котором можете вы быть приобщены к высшим кругам сословия нашего».

После этого ритор берет с вступающего письменное обязательство — «реверс» — «в том, что он обязывается преследовать везде врагов ордена и отечества».

Допущенный в ложу, кандидат становится свидетелем «работ», которые завершаются принятием от него клятвы. Текст клятвы «сильный и басистый голос предсказывает ему». Клятва включала в себя следующие слова:

«Клянись поражать Тарквиниев, Неронов, Домициянов, Калигулов, Коммтэдов и Гелиогабалов.
Кандидат говорит: клянусь!
Клянись преследовать врагов Ордена нашего и врагов Земли римской в чертогах, на торжищах, на распутьях, на троне, в хижине, на кафедре и в пустыне.
Кандидат говорит: клянусь.
Клянись чтить и лобызать кинжал, коим поразится похититель прав, чести и свободы отечества.
Кандидат говорит: клянусь.
Клянись умереть за свободу.
Кандидат говорит: клянусь.
Клянись не страшиться оков, бичей, темниц, пыток, яда, пистолета и кинжала.
Кандидат говорит: клянусь».

После десятиминутного молчания Великий Магистр требует, чтобы принимаемый «приуготовился». «Здесь делаются несколько выстрелов из пистолета (...). Ложа освещается — кандидату подается полстакана крови»4, причем Великий Магистр произносит: «Пей кровь врагов наших (первоначально: «нашего отечества». — Ю. Л.). Пей чашу мщения и поклянись упиться ею в тук во имя отца и сына, и святого духа. Аминь».

После этого кандидат подписывает «присяжный лист» и считается принятым в члены.

«Работы» в ложе римской степени заканчиваются следующей беседой:

В(еликий) М(агистр) ударяет по-шотландски5 и говорит:
Первый и второй консул Рима! Который час величества римского?
Отв(ет): Первый час первой олимпиады вольности римской.
В(еликий) М(агистр): Исполнили ль мы обязанности наши?
Отв(ет): Мы пролили кровь врагов свободы.
Ве(ликий) М(агистр): Не остается ли нам еще что-нибудь к исполнению?
Отв(ет): Пролить кровь остальных врагов и истребить их до последнего.
Вел(икий) М(агистр) ударяет по-шотландски и говорит: Поклянемся не влагать меч наш во влагалище до конечного и совершенного истребления и низвержения врагов наших».

Затем следовало чтение катехизиса, из которого слушатели узнавали, что патроном ордена является Петр Великий, что член ордена — «гражданин Рима — знатнее коронованных глав», пароль — «слава», а отзыв ордена — «Кремль».


4 Мамонов сначала написал «красного вещества, похожего на кровь», но потом предпочел настоящую кровь.

5 Удар молотком, состоящий из двух коротких и одного долгого стука, употреблялся в ложах шотландской системы.

7

В течение всего пребывания во «Внешнем ордене» члены общества подвергаются постоянному идеологическому воздействию, их воспитуют, шаг за шагом все более подготавливают к принятию политических целей ордена, выковывают в них решимость к борьбе. Свое понимание этой политической педагогики Мамонов изложил необычайно четко: «Великое искусство руководителей революции состоит в том, чтобы поставить своих агентов в невозможность отступить, и только волнуя умы, достигать того пункта, который, так сказать, составляет Тарпейскую скалу тиранов (потому что ко всему этому нужно примешивать что-нибудь римское)». Необходимо подготовить членов ордена к революционным действиям по призыву «Внутреннего ордена». В письме Орлову (?) он говорил: «Правда, это трудное дело, но все же не такое, как выпить море: самое существенное в том, чтобы вложить в наши сочинения такой заквас, который вызовет брожение умов и побудит воскликнуть: «мы готовы — приказывайте!».

Член «Внешнего ордена» воспитывался двумя основными средствами: ритуалом и целой системой публицистических сочинений — речей, бесед, катехизисов, трактатов. И то и другое преследовало основную цель — увлечь, «волнуя умы» и чувства, и было рассчитано на эмоциональное воздействие. Ритуал продумывался тщательно, он должен был поразить зрение, слух и воображение. Так, например, тираноборческие призывы римской степени раздавались в ложе, декорированной кроваво-красными полотнищами. «Ложа обита красным, плафон, пол, кресла, стулья, жертвенник и стены красные ... Около жертвенника стоит три красных табурета — на одном лежит меч великого мастера, на другом печати ложи: двуглавый орел с солнцем над головою, на третьем тамплиерский крест, конституция ложи, акты всех трех степеней Ордена нашего, красными чернилами писанные in folio в красном переплете». Легко себе представить, что должен был испытывать кандидат, когда после торжественной клятвы, произнесенной в темной ложе, и неожиданных пистолетных выстрелов обитая багряным ложа вдруг озарялась и ему протягивали стакан крови.

Однако еще более значительны были литературные произведения, предлагавшиеся вниманию членов «Внешнего ордена». Каждый период декабристского движения вырабатывал свой тип взаимоотношений с литературой. Распространенное представление о том, что литература 1820-х гг., в любой мере захваченная идеями свободолюбия, может рассматриваться как выражение декабризма в искусстве, нуждается в уточнении. Дело не только в том, что с развитием дворянской революционности менялись идеи, выражаемые в литературе, но и в изменении понимания задач литературы.

Союз благоденствия с его установкой на широкую пропаганду идей свободы, просвещения, конституционности, патриотизма мог использовать произведения поэтов, даже не являющихся членами тайных обществ, порой и не догадывающихся об их существовании. Так, Рылеев сделался выразителем декабризма задолго до того, как стал декабристом. Члены тайных обществ входят в литературные кружки и направляют их движение. Поэт, оказывается, по отношению к политическому конспиратору на положении ведомого, исподволь направляемого.

Поздние декабристские организации с их отчетливой революционной установкой не могут уже рассчитывать на полное понимание со стороны столь широкой аудитории, как та, к которой обращались поэтические идеологи Союза благоденствия. Революционные идеалы не могли быть выражены в поэзии непосредственно — их выражение требовало выработки стилистических приемов, которые в полной мере понятны были бы лишь революционно настроенному читателю. На этом этапе певец тайных обществ должен был быть и конспиратором. Вместе с тем, поскольку в качестве главного средства борьбы мыслился не переворот с малым числом участников, а военная революция, и массовые участники ее рассматривались не как слепые исполнители воли «невидимых братьев», а как полноправные члены движения, аудитория должна была быть достаточно широкой, а обращение к ней поэта — «пророка истины» — полностью откровенным. Образ поэта — вдохновенного пророка — решительно исключал возможность каких-либо полуистин. Поэт в то же время — руководитель, и как в политике вожди движения все ближе подходят к идее активности солдат, возглавленных революционным офицерством, так в литературе этих лет поэт не противопоставляется народу — он увлекает жаждущую свободы массу за собой. Романтическая грань между «гением» и «толпой» значительно сглажена.

Поскольку в движении участвуют «невидимые братья» — гении — и «посредственности», хотя и имеющие «достаточно храбрости и благородства души» (см. цитированное выше письмо Орлову), последние обязываются первым беспрекословно подчиняться, а первые раскрывают последним истинные цели общества лишь в таких формах и в такой мере, насколько это доступно кругозору рядовых членов. Поэтому внутриорденская публицистика, особенно на первых этапах, строится на эмоциональных образах и не чуждается эффектных вымыслов.

Дошедшие до нас литературные памятники ордена: «Краткие наставления русскому рыцарю», катехизисы разных степеней, речи «риторов» (сохранилась, например, речь в «Римской» ложе) пронизаны сложной символикой — библейского осуждения неправды и пороков, античного патриотизма и свободолюбия, причем образы из «Кратких наставлений...» почти дословно повторяются в последующих орденских документах. Постепенно проясняется реальная политическая устремленность авторов, и в документах римской степени сквозь риторические формулы уже явственно просвечивает политическая программа.

Для члена, прошедшего всю лестницу орденских степеней, открывалась дверь во «Внутренний орден». Здесь уже речь шла не о таинствах ритуала и возбуждающих пламенных речах, а о конкретных политических целях. Не случайно программа ордена в бумагах Мамонова озаглавлена «Пункты преподаваемого во внутреннем Ордене учения».

Программа Ордена русских рыцарей пережила определенную эволюцию и, как справедливо отмечает М. В. Нечкина, видимо, так и не успела отлиться в определенные формы. К истории развития устремлений ордена вполне применимы слова М. Орлова: «Сначала разговор идет о том, чтобы потихоньку внушить власти либеральные идеи, а кончают тем, что верят, будто можно и должно навязывать власти известные условия».

В раннем декабризме сказались две тенденции. Им суждено было столкнуться во взглядах руководителей Ордена русских рыцарей. Одна из них — наиболее яркими представителями ее были Николай и Сергей Тургеневы — исходила из бесспорного приоритета решения крестьянского вопроса перед конституционным. Более того, предполагалось, что, поскольку освобождение народа вызовет сопротивление помещиков, полезно до определенного момента сохранить сильную власть правительства. Сергей Тургенев писал: «Права конституционные — хорошее дело, но можно ли все получить вместе? Не торопитесь, дайте хоть рабство уничтожить, и это будет большой шаг, а там увидим, нельзя ли будет идти далее».

Дмитриев-Мамонов и М. Орлов, видимо, также прошли через период веры в освободительные намерения правительства. Этот период был, однако, видимо, кратковременным. В дальнейшем мысль основателей общества развивалась в направлении сначала монархии, ограниченной аристократическим сенатом, а затем республики с двумя посадниками во главе. Причем изменения эти произошли, видимо, под влиянием событий в Испании.

Воззрения Мамонова реконструируются в следующем виде: основное направление борьбы — столкновение деспотизма и свободолюбия. Силы деспотизма: самодержавное правительство, опирающееся на чиновников и «иностранцев» (отсюда ксенофобия Мамонова). Сила свободы — образованное, свободолюбивое, полное чувства чести и собственного достоинства дворянство, независимость которого покоится на связи с крестьянством. Поэтому освобождение крестьян от крепости, уничтожив самостоятельность дворянства, отдаст Россию в руки деспота и его чиновников. С этой точки зрения, конституционная реформа и уничтожение деспотизма должно было решительно предшествовать освобождению крестьян. В этом корень запальчиво отстаивавшегося Мамоновым права на безграничность своей помещичьей власти в споре с московским губернатором князем Голицыным (см. ниже). Мамонов не был жестоким помещиком. Иначе бы крестьяне соседних вотчин не обращались к нему со слезными мольбами, чтобы он их купил (такие просьбы сохранились в документах). Однако он принципиально отрицал возможность вмешательства чиновников в отношения между помещиком и крестьянином. Более того, он явно стремился завоевать симпатии своих крестьян, их личную преданность, как Орлов — симпатии солдат своей дивизии. Ведь он, командир казачьего полка, набранного из его крепостных, явно предвидел возможность повторения этого опыта в будущем.

8

Менее исследован вопрос тактики, принятой руководителями Ордена русских рыцарей. Имеющиеся в нашем распоряжении документы не позволяют осветить его всесторонне. Необходимо отметить, однако, следующее: в основе организационной структуры ордена лежали идеи конспирации и дисциплины. Члены «Внешнего ордена» беспрекословно подчинялись «Внутреннему ордену». Нарушение этого правила влечет «предание их суду неизвестных и невидимых судей». Понятие о суде сем не принадлежит к сим статутам. Братьям наружного Ордена, т. е. первых трех степеней, достаточно знать, что судьи сии и суд сей существуют – судят, карают и наказывают строго и неумолимо без всякого разбирания лиц и уважения». Приговоры «Трибунала невидимых» исполняются посредством вызова на поединок. Разные степени «Внешнего ордена» были изолированы одна от другой, и сообщение между членами их воспрещено. Идея строгого подчинения сближает Орден русских рыцарей с Союзом спасения.

Центральный вопрос изучения деятельности ордена состоит в том, чтобы выяснить, каковы были реальные пути, по которым думали вести общество его руководители. В том, что осуществление своей программы орден связывал с насилием, не может быть никаких сомнений. В письме Орлову Мамонов прямо назвал членов «Внутреннего ордена» — «руководителями революции», а внешнего — их «адептами». В ответ на письмо Орлова (?), в котором тот, видимо, жаловался на неосторожность других членов ордена (начало письма не сохранилось), Мамонов писал, что удерживать пылкость сочленов — «это внушать им чувства, которые надо стараться искоренять». И далее: «...что можем мы, что могли бы мы, если бы ни одно лицо, ни одно дело не вышло бы из своего обычного положения? Если бы все умы оставались спокойными? Деспотизм радовался бы этому покою, который ровняется бесчувственной смерти. После того, как деспотизм утвердился, как у нас, все его меры и действия позволяют ему сбережение своих средств, спокойную уверенность, равномерное движение, что совершенно не годится для тех, кто хочет с ними сражаться. Нужны тайны, секрет, но это не секрет машины, состоящей из рычагов, стержней, веревок, — это секрет мины, наполненной порохом, — нужно ее взорвать».

Как же собирался Мамонов «взорвать» эту мину? Письмо его Орлову указывает на намерения каких-то открытых действий по сплочению вокруг ордена прогрессивно настроенной части общества. Нужно «греметь против тирании, греметь против злоупотреблений, греметь против поляков, взывать к потомству, к теням Шуйских и Пожарских. Нужно установить закон спасения нации, поставить его под охрану всех храбрых людей России, всех истинных сынов отечества».

Однако вся заговорщическая структура ордена была мало приспособлена к подготовке массовых действий. Изучение материалов Ордена русских рыцарей заставляет предполагать, что основой тактики была идея цареубийства. Не говоря уже о том, что обильные данные для подобного предположения дают беседы, речи и катехизис римской степени, на это указывают и другие записи Мамонова: «Всякий монарх только первый слуга государства, всякий монарх, который изменнически действует вопреки желанию своего народа, который думает, что народ сотворен для него, — безумец! Но тот, кто призывает иностранцев на помощь себе и пользуется ими, чтобы угнетать свой народ, открыто объявляет себя его врагом». «Иностранцы», угнетающие народ, — это для Дмитриева-Мамонова, конечно, та придворная камарилья, которую надо лишить «всякого влияния на дела государственные». В другом месте Мамонов записал в качестве одного из пунктов «учения», «преподаваемого во внутреннем Ордене»: «Конечное падение, а есть ли возможно — смерть иноземцев, государственные посты занимающих». Мысль о том, что придворная знать — «не отечества сыны», а «питомцы пришлецов презренных» (Рылеев), была широко распространена среди декабристов. Следовательно, и царствующий в России император был, по мнению Мамонова, врагом народа (вспомним, что Великий магистр римской степени требовал «истребить» «до последнего» всех врагов отечества). Но текст этот мог иметь и другой смысл: мы уже приводили слова крайне консервативного представителя младшей ветви того же рода, к которому принадлежал и Мамонов, — М. Дмитриева о том, что царствующие в России императоры «совсем не Романовы, а происходят от голштинцев», что «потомки немцев» «сидят на всероссийском престоле».

Согласно определению Мамонова в § 53 «Статутов» ордена, Александр I должен был считаться «иноземцем», ибо он был не «правнуком», а «внуком иноземца» – голштинца Петра III и, постоянно разъезжая по Европе, не удовлетворял и другому требованию — неизменно пребывать, «не отлучаясь из России» из. Все это заставляет по-особому оценить требование смерти «иноземцев, государственные посты занимающих», бессмысленное при распространении его на всех иноземцев при дворе и в государственном аппарате, тем более что лишь немногим выше, в § 27 тех же пунктов, Мамонов требовал для этих «иноземцев» только «лишения» их «всякого влияния на дела государственные».

Проекты будущего внутреннего порядка России, разрабатывавшиеся Мамоновым, отмечены печатью аристократизма. Это неоднократно отмечалось исследователями. Здесь, вероятно, сказалось влияние идей аристократической оппозиции XVIII в. Однако нельзя не видеть качественного отличия даже наиболее ранних форм дворянской революционности от вельможного либерализма XVIII в. Как мы увидим в дальнейшем, правительство, возможно, опасалось Дмитриева-Мамонова как вероятного кандидата на престол, однако самому ему, считавшему, что «гражданин Рима знатнее коронованных глав», такие планы были чужды.

Первым условием активности на международной арене Мамонов считает внутреннее освобождение России. Только тогда Россия действительно сможет передать «избыток своего счастья» другим народам. Войны Французской республики в эпоху революции приучили современников иначе, чем в XVIII в., решать вопросы войны и мира. Даже осторожный, консервативно настроенный Евгений Болховитииов (есть, правда, основания сомневаться в принадлежности этой части книги его перу) в 1808 г. писал: «Цветущие и особливо великие республики, окруженные монархиями, вообще долго стоять не могут». Таким образом, мысль о победе освободительного движения в России влекла за собой идею революционной войны с европейскими монархиями.

Таковы программно-организационные контуры Ордена русских рыцарей. Однако для определения места этого общества в истории декабризма необходимо выяснить вопрос о том, как далеко зашла его практическая организация. В научной литературе прочно установилось мнение об эфемерности ордена, поскольку 1814 и частично 1815 гг. были для Мамонова и Орлова временем служебных разъездов в связи с пребыванием в армии, в 1816 г. Мамонов уволен за границу для лечения, а в 1817 г. он уже, по мнению исследователей, сошел с ума. Таким образом, вопрос о времени начала психического заболевания Дмитриева-Мамонова оказывается весьма существенным для истории тайной организации.

Люди, хорошо осведомленные, ни в начале 1820-х гг., ни позже его сумасшедшим не считали. А. И. Герцен, говоря о Мамонове, называет его безумие «полудобровольным» и помещает последнего не в ряду клинических безумцев, а в лагере жертв «удушливой пустоты и немоты русской жизни».

Не менее любопытно свидетельство племянника Мамонова — Н. А. Дмитриева-Мамонова. По авторитетному свидетельству этого мемуариста, официальное признание Мамонова сумасшедшим последовало в 1826 г., но соответствовало ли это действительности и тогда, мемуарист сомневается.

«В начале царствования императора Николая Павловича граф Матвей Александрович, по свидетельству докторов, был признан умалишенным и тогда же последовал высочайший указ о взятии его под опеку. Мне неизвестно, был ли действительно сумасшедшим граф Матвей Александрович в момент взятия его под опеку». Далее идет весьма любопытное описание жизни Мамонова в Дубровицах. «Нельзя, однако, сомневаться в том, что уже в 1820-х годах за ним замечались кое-какие странности. Так, например: живя почти безвыездно в имении своем, в селе Дубровицах, в 35-ти верстах от Москвы, он выстроил там крепость, учредил роту солдат из своих дворовых людей, завел пушки и т. д. Конечно, в настоящее время таким затеям богатого барина, имеющего достаточные средства для их исполнения, не придали бы особенного значения, но тогда были другие условия жизни. Говорят также, что он учредил общество «Русских рыцарей», нечто вроде масонских рыцарей, и что члены этого общества собирались у него в Дубровицах, но и это еще недостаточное основание для признания его сумасшедшим, других же поводов, или лучше сказать, признаков, по которым свидетельствовавшие его доктора могли бы дать заключение, что он сумасшедший, в то время, кажется, никаких не было, или по крайней мере, мне неизвестно». Далее следует чрезвычайно любопытное, сообщение: правительство, «озабоченное» здоровьем «сумасшедшего», послало к нему отнюдь не врачей: «Из Дубровиц он был взят жандармами», «так как, — наивно поясняет Мемуарист, — не хотел добровольно выехать оттуда».

Есть еще одно свидетельство о военных приготовлениях Мамонова в его имении. Правда, исходит оно от врача-психиатра, получившего доступ к Мамонову лишь в 1840-е гг., когда душевная болезнь уже действительно развилась. Сведения, собранные им о жизни Мамонова в 1840-х гг., естественно, преломлялись сквозь призму позднейших профессиональных наблюдений. По данным врача П. Малиновского, Мамонов вел в Дубровицах следующий образ жизни: «Днем он занимался составлением чертежей и планов для того, чтобы воздвигнуть каменные укрепления в своем имении, а ночью, когда все спали, гр. М(амонов) выходил, подробно осматривал местоположение и там, где нужно было строить стены и башни, втыкал в землю заранее приготовленные короткие колья». «Укрепления подвигались вперед, башни и стены росли — имение гр. М<амонова>, почти с трех сторон окруженное реками, с остальной, свободной, было бы обнесено довольно высокой и толстой каменной стеною с башнями, если бы гр. М(амонову) не помешали кончить его предположения». Дубровицы — живописное село около г. Подольска (под Москвой), при слиянии рек Двины и Пахры, знаменитое великолепным храмом начала XVIII в., расположено чрезвычайно выгодно для обороны. В 1812 г. Дубровицы уже были использованы русской армией как выигрышная оборонительная позиция. А. Муравьев вспоминал, описывая отступление от Москвы: «Мы в арьергарде с утра до ночи на всем пути бились с неприятелем, между прочим имели порядочное дело под Дубровицами, имением гр. Мамонова». Видимо, Мамонов, в программе которого стояло «дарование ордену» «фортеций», тщательно взвесил все обстоятельства, выбрав для своего уединения из всех многочисленных вотчин именно эту, столь близкую к Москве и столь защищенную от нападения.

9

Каковы же были действительные причины ареста Мамонова?

Вспомним некоторые предшествовавшие ему события. В мае 1821 г. правительство получило донос Грибовского на Союз благоденствия. Несмотря на то, что в нем указывалось на самоликвидацию этой организации, роль Орлова, который «ручался за свою дивизию», была столь резко подчеркнута, что за Кишиневом началось наблюдение. 5 февраля 1822 г. был арестован майор В. Ф. Раевский и началось дело, грозившее крахом всей организации Орлова. Тесные дружеские связи Орлова и Мамонова были хорошо известны. В Москве знали, что Орлов, приехавший в 1821 г. на съезд Союза благоденствия в Москву, посетил Мамонова в Дубровицах. Последнее обстоятельство тем более бросилось в глаза, что Мамонов долгие годы до этого никого не принимал. П. А. Вяземский сообщал в 1823 г. А. И. Тургеневу, что Мамонов «шесть лет не выходил из своей комнаты в деревне и никого не видал, даже и слуг своих. Один Орлов был у него раза три в продолжении этого времени».

В этих условиях в марте 1822 г.. начальник главного штаба князь Волконский получил новый донос Грибовского, в котором сообщалось о неожиданной активизации «полагавшегося давно исчезнувшим». Ордена русских рыцарей и прямо называлось имя Мамонова. То, что после этого в дом Мамонова явился и предложил свои услуги в качестве камердинера вольноотпущенный того же Волконского, представляется совпадением вряд ли случайным. Новый камердинер оказался подозрительно любопытным. По свидетельству П. Кичеева, хорошо знавшего внешнюю сторону событий, но не понимавшего их сути, он «соскучился служить невидимке» и стал следить за Мамоновым, спрятавшись «за колонну или тумбу». Тут он был замечен и избит Мамоновым. Вслед за этим последовал арест Мамонова.

Речь идет, конечно, о первом аресте Мамонова в 1823 г. (о втором, в 1826 г., речь пойдет дальше). Вполне возможно, что благоволивший к Орлову Голицын, не дал хода всем имевшимся у него документам, но так или иначе ясно, что в свете этих событий построение под Москвой, в крайне выгодной в стратегическом отношении местности, мощного опорного пункта и концентрация в нем оружия вплоть до артиллерии (у Мамонова был уже опыт создания военной части из своих крестьян; видимо, осталась от той поры и амуниция) — все это не могло показаться правительству безобидной «затеей богатого барина». Вместе с дивизией Орлова это составляло вполне реальную угрозу. Необходимо иметь в виду и другое. Известно, что у Александра I было преувеличенное представление о силе и о финансовых возможностях тайных обществ. В беседе с П. М. Волконским царь уверял, что «они имеют огромные средства». Ясно, что в этой связи особенное внимание обращали на себя не Муравьевы, Н. Тургенев, Якушкин или Пестель — все люди весьма скромного достатка и небольших чинов, а Орлов и, особенно, миллионер Мамонов.

Можно понять, насколько встревожило правительство известие об участии в тайной деятельности одного из богатейших людей России (особенно, если вспомнить, сколь незавидно было материальное положение большинства декабристов). Лишая Мамонова права распоряжаться своим имуществом, правительство тем самым могло надеяться отнять у подпольного движения источники субсидирования.

Арест и «тюремное заключение близ Яузы», как подписал Мамонов свое обращение «к генералитету и сенаторам» в эфемерной надежде на солидарность русской аристократии, в сочетании с разгромом кишиневского центра М. Орлова, поставившим последнего в положение «вне игры», положили конец деятельности центра Ордена русских рыцарей. Рухнули и расчеты на Дубровицы как опорный военный лагерь. Были ли они столь уж фантастическими? О сущности плана мы можем судить лишь по его обломкам. Прежде всего следует вспомнить, что, оставляя, к неудовольствию государя, блестящую придворную карьеру и добиваясь должности командира дивизии, Орлов рассчитывал не на Кишинев, а на Нижний Новгород. 23 июня 1820 г. Орлов писал Вяземскому по оказии, предупреждая, что письмо не должно попадать «в чужие руки»: «Жребий мой не слишком завиден, хотя многие может быть и завидуют. Какая бы разница, ежели б я получил дивизию в Нижнем Новгороде или в Ярославле». Выбор Нижнего Новгорода или Ярославля диктовался стратегической близостью к Москве, а в случае движения восставшей дивизии к Москве готовый, укрепленный, снабженный запасами амуниции и даже артиллерией, оставшимися от времен формирования мамоновского полка, Дубровицкий лагерь мог оказаться военной реальностью. Но выбор Нижнего Новгорода имел и другое — политическое — значение. Не случайно в декабристских планах циркулировала идея о перенесении столицы России в этот город. С Нижним Новгородом связывалась память похода Минина и Пожарского на Москву, что как бы намекало на возможность «переиграть» избрание Романовых.

То, что Орлов получил дивизию в Кишиневе, подорвало, все эти планы, и, вероятно, не случайно. А последующие полицейские акции их окончательно похоронили. Но они свидетельствуют, что главная ставка ордена была не на дворцовый переворот, а на военный поход. Занятие же Москвы, в которой почти не было войск и взять которую силами Орлова, подкрепленного вооруженными крестьянами из Дубровиц не составило бы трудности, сразу же превратило бы мятежников в революционное правительство России.

Союз благоденствия втянул в свою орбиту более слабую, хотя и раньше возникшую организацию, и деятельность ордена замерла. Вопрос лишь в том, было ли это «замирание» частичным и временным или произошла его ликвидация. Для решения этого вопроса необходимо остановиться на тактике ведущих членов ордена в начале 1820-х гг. Как видим, Мамонов в эти годы остался в стороне от магистральных декабристских организаций. Поведение Орлова было иным: почувствовав в них реальную силу, он пошел на активное сближение. Однако изучение тактики Орлова показывает, что он предпочитал держаться независимо и, прекрасно понимая, в какой мере участники тайных обществ заинтересованы в привлечении его к работе, старался вести себя как самостоятельная политическая и военная сила, не сливаясь полностью с движением, в члены которого он вступил. Об этом сам Орлов достаточно откровенно писал Николаю I: «Я не входил тогда в состав их общества и оставил без осуществления план того общества, которое я сам хотел организовать, потому что я думал со временем воспользоваться их организацией и направить ее соответственно моему замыслу». Последнее привлекло внимание следователей, и на полях появилась надпись: «Каков этот замысел?» Видимо, в дальнейшем вера в Союз благоденствия окрепла, а надежды на орден окончательно ослабели. Кроме того, став командиром дивизии, Орлов мог надеяться занять в Союзе благоденствия руководящую роль, и летом 1820 г. он вступил в Тульчине в это общество, принятый Пестелем, Юшневским и Фонвизиным.

Вопрос о том, как строить взаимоотношения с Союзом спасения и Союзом благоденствия после обнаружения их существования, волновал и остальных членов ордена. Между Н. Тургеневым, который был сторонником полного слияния, и И. М. Бибиковым произошел знаменательный разговор: «Однажды, — вспоминал Н. Тургенев, — последний [Бибиков], говоря о Союзе Благоденствия, с которым предложено объединить общество, намеченное Орловым, сказал мне, что не считает нужным сливать оба объединения; следует посмотреть, как будет действовать Союз Благоденствия, и пользоваться как его успехами, так и неудачами. Такова была политика этих господ», — иронически заключает Н. Тургенев. Смысл этого высказывания Бибикова мы поймем, если остановимся на деятельности М. Н. Новикова в этот период.

10

Согласно точке зрения, которая преобладает в показаниях декабристов и была воспринята как следственным комитетом, так и исследовательской традицией, Новиков, переехав в Полтаву, не выполнил поручения Союза благоденствия— «основать управу в Малороссии», успев лишь «завести» «ложу масонскую». Вызванные из Полтавы члены ложи — Лукашевич, Кочубей, братья Алексеевы — дружно показали, что состояли лишь в масонской ложе, и были после ряда допросов отпущены на Украину. Возобладало представление о том, что политическая активность Новикова затухла.

Однако такой вывод мало вяжется с тем, что мы знаем о Новикове в предшествующий период. Первый республиканец среди декабристов, человек, открывший двери тайных обществ перед Пестелем, Ф. Глинкой, Ф. Толстым, в значительной степени повлиявший на развитие политических воззрений главы Южного общества, Новиков был одним из наиболее активных членов в бытность свою в Петербурге. Трудно поверить, что за шесть лет в Полтаве он «не успел» ничего сделать. При первом ознакомлении с материалом бросается в глаза еще одна особенность: петербургские члены Союза благоденствия оказываются явно не осведомленными в делах Полтавы. Это можно объяснить только одним: не выходя формально из замершего Ордена русских рыцарей и вместе с тем являясь членом Союза спасения, а затем Союза благоденствия, Новиков предпочитал действовать самостоятельно и далеко не обо всем информировал декабристский центр, с которым у него, как увидим, не было ни идейного, ни тактического единства. Следует отметить, что такое тяготение, особенно «левых» деятелей в период Союза благоденствия, к самостоятельности не было явлением исключительным: по авторитетному свидетельству Н. Муравьева, «Пестель не признал новый союз и действовал отдельно, прежде в Митаве, а потом в Тульчине».

Для полтавских сослуживцев М. Н. Новикова его политический радикализм не оставался секретом. Служивший в канцелярии Н. Г. Репнина И. Н. Сердюков вспоминал: «М. Н. Новиков, надворный советник, умница, декабрист, которого б, если бы не умер, постигла участь Пестеля». То, что имя Новикова заставляло вспомнить в первую очередь Пестеля, показательно.

Для того чтобы решить, была ли ложа в Полтаве только средством «приуготовления» или содержала в своем составе ячейку тайного общества, необходимо прежде всего остановиться на ее составе. Ложа, учрежденная 30 апреля 1818 г., имела в этом году в своем списке двадцать три фамилии. Среди них привлекают внимание, кроме самого М. Н. Новикова — управляющего мастера, — С. М. Кочубей (наместный мастер), В. В. Тарновский (1-й надзиратель), И. П. Котляревский (вития, исправляющий должность секретаря), В. Л. Лукашевич, В. А. Глинка.

Насчет последних двух есть точное свидетельство хорошо осведомленного М. Муравьева-Апостола (он долгое время жил в Полтаве как адъютант князя Репнина): «Новиков принял в члены Союза Благоденствия маршала Лукашевича и полковника Глинку». Первого он именует «значущим членом». Он же свидетельствует, что Новиков не ограничивался «приуготовлением», а «из числа» членов ложи «способнейших помещал в общество, называемое Союз благоденствия».

Ложу в Полтаве Новиков организовывал не единолично: в деле Кочубея, который как наместный мастер был принят одним из первых, есть указание, что в полтавскую ложу его вводили Новиков и флигель-адъютант Бибиков. Последний для нас особенно интересен. В списке полтавской ложи числится находящийся в Петербурге брат 3-й степени Илларион Михайлович Бибиков. Присутствие Бибикова — участника ордена и не члена Союза благоденствия (поэтому участие его в тайных обществах осталось широкому кругу членов неизвестным и к следствию привлечен он не был) знаменательно. Роль его, видимо, была немаловажной, если, проживая постоянно в Петербурге, он сделался членом полтавской ложи.

Останавливает внимание и другое лицо в списке полтавской ложи — Александр Павлович Величко. Как и Бибиков, Величко является членом полтавской ложи, хотя служит в Митаве, а постоянно проживает в Петербурге. Биография Величко почти неизвестна, но и то, что мы знаем об этом человеке, заставляет предположить, что присутствие его в ложе Новикова не было ни случайным, ни индифферентным в политическом отношении. В. И. Штейнгель со слов В. П. Колесникова записал сообщение, что в Оренбурге существовало тайное общество. «Когда и кем оно основано — не знаем; известно только, что бывший Оренбургской таможни директор Величко поддерживал его до самой кончины, случившейся в последние годы царствования Александра. Со смертью его общество не рушилось». «При вступлении на престол Николая I оставался в Оренбурге некто Кудряшев, принадлежавший к тайному обществу Величко». Вопрос о том, в каком отношении находится Величко — член полтавской ложи — и глава оренбургского общества, решается заметкой П. Бартенева, опубликованной в «Русском архиве». Здесь читаем: «В бумагах «Русского архива» нашлось несколько разысканий о жизни Винского, принадлежащих д. ст. советнику А. Величке, который был одним из его воспитанников и сохранил о нем благодарную память». И далее: «...с 1801 по 1806 год находился он [Винский] в Оренбурге у директора Оренбургской пограничной таможни Павла Елисеевича Велички и был наставником при его сыне».

Итак, Величко — член полтавской ложи оказывается сыном Величко — главы оренбургского тайного общества.

Привлекает внимание и то, что Величко оказался в Митаве как раз в то время, когда там действовал Пестель, продолжая руководствоваться, по свидетельству Никиты Муравьева, статутами уже «разрушенного» Союза спасения. Приблизительно к 1823 г. Величко уже знаком с Рылеевым и Бестужевым и собирается сотрудничать в «Полярной Звезде». По знакомству его отца со Сперанским он живет в Петербурге в доме последнего и часто встречается с Батеньковым, который, правда, не испытывает к нему доверия.

Не будучи привлечен к следствию и сделав карьеру чиновника (в начале 1840-х гг. он был членом Совета министерства внутренних дел), Величко не скрывал, видимо, все же своего недовольства, что привело к катастрофическим последствиям. Сенатор К- Н. Лебедев записал в 1846 г. в своем дневнике: «Много толков о д. с. с. Александре Павловиче Величко. Его отставили от службы за неприличные званию поступки и посадили в исправительное заведение. Зная Величко, я не сомневаюсь, что он мог дать повод к таким мерам: злой язык, при оскорбленном самолюбии, дерзкие речи и праздная жизнь в искании средств поддержать свое состояние, совершенно расстроенное займами и безуспешностью предприятий, — все это могло привести к поступкам, неприличным его званию и к заключению в исправительное заведение». Характерно упоминание «злого языка» и «дерзких речей».

Необходимо отметить, что оба Величко — Павел Елисеевич и Александр Павлович — с 1816 г. были членами ложи «Избранного Михаила»; т. е., бесспорно, познакомились с М. Н. Новиковым в то самое время, когда он приглашал в тайное общество Пестеля и Ф. Глинку. Затем А. П. Величко вместе с Новиковым переходит в полтавскую ложу, а П. Е. Величко, оставаясь братом в ложе «Избранного Михаила», числится в ней «отсутствующим», т. е. находится в Оренбурге. Не проясняет ли это вопрос о «новиковских» истоках оренбургского общества?

Таковы были некоторые члены новиковской ложи. Если вспомнить, что членом ложи был также, бесспорно, не лишенный демократических симпатий известный украинский писатель И. П. Котляревский (о влиянии Новикова на Кочубея и Лукашевича мы будем говорить дальше), то предположение, что полтавская ложа «Любви к истине» содержала в своих недрах политическую организацию, не покажется совсем лишенным оснований.

Казалось, что Дубровицы, Кишинев и Полтава окончательно пошли различными путями, когда исторические события вновь заставили их сомкнуться и выступить единым фронтом.

11

К 1821 г. бывшие в свое время шагом вперед легально-пропагандистские формы тактики Союза благоденствия исчерпали себя. Вновь, теперь уже на другой основе, встал вопрос о необходимости создания конспиративных, спаянных дисциплиной, способных к оперативным действиям тайных организаций. Переломный момент сложно отразился на настроениях членов тайных обществ. В среде умеренных декабристов оформлялась тенденция разрыва с движением. Революционное крыло нащупывало новые формы организации. Стремление к максимальной конспирации вновь оживило интерес к ранним структурным формам. В такой обстановке собрался в 1821 г. в Москве съезд Союза благоденствия.

Орлов «привез писанные условия», то есть какую-то заранее приготовленную программу, и то, что принятие этих условий связывалось с согласием «присоединиться к тайному обществу». Последнее обстоятельство загадочно. Ведь хорошо известно, что Орлов вступил в Союз благоденствия еще в 1820 г. (или даже в 1819 г.). Некоторый свет на это проливает содержание речи Орлова, хорошо нам известное по свидетельствам очевидцев: Грибовского и Якушкина. Идея создания законспирированной организации подсказывалась самим ходом событий. Как отмечает М. В. Нечкина, «деление всех членов тайной организации на «невидимых» и «прочих» не представляет ничего принципиально нового в движении декабристов». Но вместе с тем в предложении Орлова были черты настолько характерные, что невозможно не узнать их происхождения. Согласно доносу Грибовского, Орлов «настаивал об учреждении «Невидимых братьев», которые бы составляли центр и управляли всем; прочих разделить на языки (по народам: греческий, еврейский и пр.)». Нельзя не узнать здесь своеобразной структуры мамоновского общества с его делением на внешний и внутренний ордены и ступенчатым построением первого. Сохранились даже характерные названия степеней. Из доноса Грибовского можно сделать вывод, что Орлов предполагал не ступенчатую, а радиальную структуру (языки, «как бы лучи, сходились к центру»), однако в данном случае перед нами явная неточность. На это указывает хотя бы то, что в дискуссиях по вопросу о новой организации общества, развернувшихся после ухода Орлова со съезда и, бесспорно, учитывавших его предложения, на первый план выдвинулась именно идея ступенчатой организации. Якушкин показывал: «Устав Союза благоденствия при сем получил разного рода изменения, из коих главные, сколько припомнить могу, состояли в том, что в новом уставе члены общества разделились на две степени; принадлежащим только к первой из оных известно было, что главная цель общества состоит в том, чтобы приготовить государство к принятию представительного правления...»

Другим поразившим делегатов московского съезда предложением явилась идея «делания» «фальшивых ассигнаций для доставления обществу потребных сумм». По сообщению Якушкина, «второе его предложение состояло в том, чтобы завести фабрику фальшивых ассигнаций, чрез что, по его мнению, Тайное общество с первого раза приобрело бы огромные средства и вместе с тем подрывало бы кредит правительства». Это требование также не беспрецедентно. Прекрасно осведомленный в намерениях полтавской группы Матвей Муравьев- Апостол показывал, что «Новиков имел целью делать деньги (курсив мой. — Ю. Л.), употребив на то всевозможные средства». Этот план Новикова, конечно, не относится к тому времени, когда он, ближайший сотрудник Репнина, возлагал надежды на использование легальных средств и влияния на главнокомандующего. Не с этим ли планом связаны глухие, но настойчиво повторяемые в показаниях «умеренной» группы Союза благоденствия обвинения в корыстолюбии и стремлении нажиться, предъявляемые Новикову?

Необходимо отметить, что по пути из Кишинева в Москву Орлов, бесспорно, заезжал в Полтаву (через нее шел обычный почтовый тракт), а в бытность в Москве — это зафиксировано в письмах Вяземского — виделся с Мамоновым.

Именно от лица этой группы Орлов и призывал к решительным действиям, обещая взамен присоединение к Союзу благоденствия.

Такого рода предложения не могли не заставить задуматься: за Орловым стояла дивизия и боевая кишиневская организация; Мамонов располагал огромными ресурсами, прекрасно укрепленным военным лагерем под Москвой и всегда мог, как и в 1812 г., превратить своих крестьян в вооруженную армейскую часть.

Наконец, полтавская организация была сильна своей связью с провинцией и прощупывала пути к не представленным на съезде «левым» деятелям юга.

И все же московский съезд отверг этот союз, потому что ценой его должно было стать согласие на решительные и немедленные действия. При этом Орлов, убежденный сторонник конспирации, упрекавший руководителей тайных обществ за то, что «все всё знали», бесспорно не раскрывал перед участниками съезда планы своей группы во всей их полноте — он лишь «прощупывал» настроения участников, намекая на отдельные пункты программы и не раскрывая круга своих соратников. В случае, если бы предложения Орлова встретили сочувствие, он, вероятно, посвятил бы ведущую группу съезда в тайны революционной жизни Кишинева, Полтавы и Дубровиц. Этого не произошло, и деятельность этих организаций осталась неизвестной и большинству декабристов, и следствию.

Не следует полагать, что Орлов предлагал участникам съезда простую реконструкцию Ордена русских рыцарей — речь, видимо, шла о другом: о восстановлении единства в декабристском движении на основе программы немедленных действий с учетом конспиративной тактики, выработанной в организациях, не связанных с Союзом благоденствия.

Уход Орлова с московского съезда не означал спада активности вновь, после большого перерыва, оживившегося объединения Орлова — Новикова — Мамонова. Именно после съезда подготовка в Кишиневе и строительство в Дубровицах пошли полным ходом. Однако период активности был непродолжительным. Деятельность эта привлекла к себе внимание, которое у самих членов тайных обществ было смешано с долей удивления. Это чувство сквозит и в доносе Грибовского, сообщавшего о неожиданной гальванизации Ордена русских рыцарей — общества, «полагавшегося давно минувшим».

Вскоре на орден посыпались удары: Мамонов был арестован, Орлов отстранен от командования дивизией, Новикова спасла смерть.

То, что правительство Александра I нанесло первые удары именно по поднявшему было голову Ордену русских рыцарей, не должно вызывать удивления. Из доносов Грибовского оно знало, что Союз благоденствия «разрушен», а орден попробовал оживить свою работу.

Естественно, что в 1822—1823 гг. правительство в первую очередь стремилось устранить тех лидеров, которые напоминали вельмож-заговорщиков XVIII в. Вместе с тем, опасаясь организовать на основании одних подозрений политические процессы против могущественных и популярных в обществе и армии деятелей, оно предпочло под благовидными предлогами изолировать и обезвредить вождей, надеясь, что обезглавленное движение заглохнет само. Потому-то в 1822—1823 гг. ни деятельность Орлова (Раевский сумел локализовать свой процесс), ни деятельность Мамонова не стали предметом специального расследования. Нити заговора, попавшие в руки правительства, были оборваны, а в 1826 г. Орден русских рыцарей уже заслонялся в глазах следствия более важными, магистральными организациями, да и привлеченные к делу участники тайных обществ мало знали об этой организации.

Потеряв руководителей, организации заглохли.

Сам же Мамонов до конца жизни провел в заточении в доме своего деда. При этом Государем ему было милостиво выдвинуто следующее условие: «Поскольку граф отказывается признавать императорскую династию и правительство, установленное Императором Николаем I, его предупреждают, что ему вернут свободу и его права лишь в том случае, если он признает законность и правомочность правительства». Он упорствовал и под конец жизни уже в состоянии клинического безумия писал «указы», подписывая их «Владимир Мономах».


Источник: Ю.М. Лотман. Избранные статьи: В 3т. – Т2 – Таллинн: Алесандра, 1992. – С. 282-349.

"ЦАРСКIЙ КIЕВЪ"  03.02.2013

Главная Каталогъ

Рейтинг@Mail.ru