Оцифровано "Против КОБ"
Журнал "Русская старина", т.97, февраль 1899 (стр.289-314). Два доноса в 1831 году.

Всеподданнейшие письма М. Магницкого Императору Николаю об иллюминатах (продолжение)

3.

Ревель, февраля 14-го 1831 г.

О водворении иллюминатства под разными его видами в России. Для удобнейшего обозрения иллюминатства в России оно разделится в записке сей на четыре главные его y нас рода. Я буду говорить о каждом отдельно, сколько можно, в исторической его постепенности. Иллюминатство в России можно разделить на четыре рода: 1-е. Политическое. 2-е. Духовное. 3-е. Академическое и 4-е. Народное.

1) Об иллюминатстве политическом.

Иллюминатство политическое вошло к нам, сколько мне известно, следующими путями:

1-е. В шестидесятых годах привез или получил его бывший при императрице Екатерине ІІ-й Елагин из Швеции и, как говорят, учредил первую ложу в Петербурге, ибо до сего покровительство энциклопедистов составляло иллюминатство того времени, и главные оного адепты, Гримм, живший в Париже и переписывавшийся с императрицею, князь Голицын, бывший там послом ее, и граф И. И. Шувалов, были единственными, сколько мне известно, укоренителями его в России, поколику то возможно было, ободрениями патриарха сих иллюминатов, Вольтера, вызовом и приглашением Даламберта, для воспитания великого князя наследника и пр. Примечание: при начале записок моих не коснулся я сего периода; он составляет древнюю, так сказать, историю иллюминатства и, по отдалению сего времени, более занимателен, нежели нужен; но, чтоб показать степень преобладания y нас энциклопедистов и соблазнительную наглость их, я расскажу происшествие, которое в предании дошло до нас.

Даламберт, выходя из кабинета императрицы, встретил, при множестве свидетелей, иеромонаха Платона, бывшего после московским митрополитом, a тогда законоучителем государя наследника и проповедником двора, и, желая привести его в замешательство, внезапно спросил: «Существует ли Бог?» Платон, по счастью, не смешавшийся, отвечал на латинском языке из псалтыри: «Рече безумен, в сердце своем, несть Бог!» и пошел далее.

Это представляет образчик духа времени. Обращаюсь к моему предмету.

В то время служил в гвардии сержантом бедный, но очень умный и особливо хорошо писавший и велеречивый Новиков. Он вступил в масонство, неизвестно мне, в Швеции ли или в ложе Елагина, ибо мои о нем сведения идут не далее, как когда сделался он известен прекраснейшим сатирическим сочинением, которое издавал, под именем «Живописца», и, приехав в Москву, завел типографию, купил огромнейший дом и учредил общество, под названием мартинистов, от учения St.Martin, иллюмината французского, которого сочинение привез из Парижа Плещеев (книгу «Des erreurs et de la vérité»). Я учился тогда в Московском университете и знал только, чрез отца, что секта сия весьма сильна богатством и соединением в ней многих знатных лиц (князей Трубецких, Юрия и Николая Никитичей, Ив. Владимировича Лопухина, о котором часто будет упоминаемо, князя Гавриила Петровича Гагарина и пр.). Между тем сии московские иллюминаты в течение нескольких лет, в которые не было обращено на них никакого другого внимания, кроме литературных насмешек (ибо императрица сочиняла сама на них пьесу для эрмитажного театра), учили на свой счет многих бедных студентов Московского университета, посылали их на своем иждивении в чужие края, выставляли большую благотворительность, раздавая тулупы отправляемым партиям рекрут и пр., и таким образом старались приобресть любовь народную. Куратором университета был поставлен ими Херасков, их сочлен. Многие профессоры вступили в их общество и два, славнейшие того времени, Страхов и Чеботарев; первый видел всю Москву на своих лекциях физики, а последний воспитывал на дому тех студентов, коих общество особо ему поручало (из них остались теперь, сколько мне известно, два, т. е. Корнеев, директор горного корпуса, и Лубяновский, бывший пензенским губернатором. Первый—известен в бытность уже его харьковским попечителем, на месте дяди, переводом иллюминатской книги: «Христианская философия», a второй — такою же, «Тоска по отчизне», сочинением Штилинга, в которой есть многие намеки в виде иллюминатских надежд, довольно ясные, и на Россию и именно, сколько припомню, на Тобольск).

Посреди сих успехов общества начальник его, с главными адептами, схвачены правительством, бумаги взяты, огромнейшая типография, которая уже несколько лет наводняла Россию иллюминатскими книгами, дом и библиотека мартинистов опечатаны, и начались допросы и обследование; но как все дело сие поручено было московскому генерал-губернатору князю Прозоровскому, который имел в себе одно то достоинство, что донес императрице об опасности распространяющегося общества, а впрочем ничего не мог понимать в его учении, то розыскание сие и кончилось только тем, что Новиков отправлен, под конвоем, с важнейшими его бумагами в Петербург, а оттуда в Шлиссельбургскую крепость, где и пробыл до воцарения императора Павла I, а сообщники его, знатнейшие по их фамилии или званиям, получили повеление жить в деревнях своих; важнейшие же, по иллюминатской значительности, пользуясь неведением допрашивавших (как сами они после рассказывали и именно И. В. Лопухин, о коем впоследствия говорено будет), так осторожно и коварно отвечали, что не оставили ни малейшего следа для притязания в свободе их лиц. В числе спасшихся от сего кораблекрушения значительнейшие, и коих опять увидим на сцене иллюминатства, были: Лопухин, Поздеев, Лабзин. Между тем союзники московских мартинистов рассевали слухи в своем смысле. Из них главнейший был тот примечательный Плещеев (муж статс-дамы), который, будучи учителем государя наследника и потом доверенным при нем лицом, успел, как уверяли, расположить его высочество к некоторому соболезнованию о жестокой участи такого общества, которое (якобы) друг церкви и законности, потерпело гонение от преобладающих в правительстве вольтерианцев и энциклопедистов. И сие то, вероятно, было поводом к освобождению Новикова и к употреблению, впоследствии, Лопухина в доверенной должности.

Женатый на сестре сего Плещеева, Кошелев, который скоро предстанет в роли весьма значительной, был, по сей связи, тоже мартинистом; но, человек без дарований, неприятной наружности, оглашенный смешным дипломатом, по странному слогу депеш его из Копенгагена, где был посланником, он почитался более фанатиком, нежели важным адептом ложи.

Дело мартинистов затихло, но не уничтожилось их общество.

При князе Репнине оставался иллюминат Шварц, упомянутый в первой моей записке, я, вероятно, распространял учение сие в своем кругу. Один из оставшихся от того времени репнинских мартинистов, генерал Инзов, управляет, кажется, ныне чем-то в Бессарабии и был постоянно покровительствуем методистами и давал, в свое время, убежище Линделю, когда его гнали в Одессе (как показано будет во второй статье сей записке). Другой, Лубяновский, бывший при Репнине молодым офицером. (Ф. И. Энгель служил при сем генерале с Инзовым и Лубяновским). Третий—князь Г. П. Гагарин, жил в своей деревне, близ Москвы и написал иллюминатскую книгу, сколько помнится: «Прогулки или вечера в селе Знаменском», которая после была напечатана. Четвертый—Лопухин, готовил иллюминатские сочинения и в числе их одно: «Изильсофос или Духовный рыцарь», заключающее самоважнейшее учение русского иллюминатства, и до такой степени дерзкого, что нигде не можно было его напечатать в самое благоприятное для секты сей время, и оно тиснуто в типографии какой-то ложи. Оно y меня было, но я отдал его одной из значащих особ при покойном государе, для представления его величеству, и не знаю, что с ним сделано. Пятый—Лабзин, готовясь сделаться начальником секты при первом удобном случае, занимался приготовлением важнейших рукописей—как говорят, из ложи Новикова им похищенных, для их преподавания(?) и печати, как увидим впоследствии. Шестой—Поздеев, жил отшельником в своей деревне; но все они сохраняли прежнюю связь возможными в их положении сношениями. Плещеев, сколько мне известно, оставался при государе наследнике.

В сем положении нашего иллюминатства последовала кончина императрицы.

Новиков освобожден после, как уверяют, свидания и продолжительного разговора с императором; но, отягченный последствиями строгого заключения и летами, он поехал жить в свою деревню, сделавшуюся Меккою наших иллюминатов, кои разделяли и носили, как святыню, бороду, отросшую y него в крепости. Плещеев сделался лицом случайным и значительным. Лопухин назван статс-секретарем. Князь Гагарин—президентом коммерц-коллегии. Освобожден Костюшко, которому, как говорят, объявил сие сам император, вошедший в темницу крепости и щедро его обогативший с тем, чтобы он, на честное слово, ехал в Америку.

Это было первое действие влияния иллюминатов. Второе—состояло в том, чтобы на новой монете не было изображения царского.

Обстоятельство, о котором много важного говорить, но не писать можно.

Преобладание иллюминатов не было впрочем ни весьма значительно, ни долговременно, и они только, можно сказать, тогда воскресли, но не могли или не успели произвести ничего, в своем смысле, систематического. Лопухин вскоре уволен, а Плещеев— умер, действительно или политически, не знаю, ибо вообще сие время весьма мало мне знакомо, потому что во все царствование императора Павла I я находился при посольствах в Вене и Париже.

При воцарении покойного государя идеи самого преувеличенного либерализма дали свободу иллюминатам, разных родов, вступить на широкое поприще интриг и происков, как личных, так и сектаторских. Молодой, неопытный и прекраснейших свойств сердца государь, пламенно желающий счастья не только своей империи, но и всему человечеству, так жаждал достигнуть скорее до сей великой цели, что не только открыл совершенно свободный к себе доступ всем лицам, которые бы ему содействовать в том пожелали, всем дарованиям, кои бы могли указать кратчайший путь к сей священной его цели, к сей, если смею так выразиться, ангельской мечте души необыкновенной, но издал о сем указ и назначил человека, которому поручен доклад по сему предмету (Новосильцева). Кругом сего великодушного молодого царя составилось, совершенно в духе его, молодое, неопытное, либеральное министерство. Явились, в Москве—Каразин, а в Петербурге—бесчисленное множество иллюминатов и несколько искренних либералов. (В числе коих, т. е. последних, чрез три года после воцарения Александра, и Магницкий, возвратившийся из Парижа с проектом конституции и запискою о легком способе ввести ее). Государь всех допускал к себе, всех выслушивал, многих обнимал в восхищении, а Магницкому, между прочим, приказал сказать, чрез генерал-адьютанта Уварова, что его не забудет, и, действительно, чрез семь лет сдержал слово, назначив его статс-секретарем и, при первом ему представлении, удивил его и всех предстоявших, сказав Оленину и Энгелю, тогдашним его сотоварищам: «Хоть в первый раз его вижу, но и мысли его и руку знаю, как свои».

В числе примечательнейших проектеров сего времени, с коим государю угодно было наиболее сблизиться, был Паррот (академик) и потом Каразин. Первый—старинный член майнцкого иллюминатского клуба и одно из действующих лиц французской революции, войдя в кабинет императора, под модною тогда личиной либерала, долго имел самое сильное и опасное влияние. Он, как говорят, был между прочим крепкой опорой одного из важнейших и самых известных безбожностью своих сочинений и умом, в роде Вольтера, иллюмината генерала Клингера, который, начальствуя впоследствии над кадетским корпусом и дерптским университетом, в то же время ужасал своими богохулениями Германию, в коей печатал и распространял свои сочинения. Весьма вероятно, что Паррот, после швейцарского—Лагарпа, был важнейшим из адептов того времени, из Франции к нам присланных. Потом он был ректором дерптского университета. Второй—Каразин, малороссиянин, хорошо учившийся, знающий, красноречивый, но более всего гордый и пламенный, переговорив с императором о всех политических материях, в самом либеральном смысле, достав из ничего и без всякой определительной службы чины и кресты, образовал на родине своей, в Харькове, университет и кончил тем, что перессорясь со всеми, и особенно с Новосильцевым, в большой силе тогда бывшим, обратился к иллюминатству академическому, пристав к бывшему министру просвещения графу Завадовскому и соединясь с подобным ему, но холодным и рассчетливым иллюминатом Мартыновым, который был тогда директором департамента просвещения, а ныне правителем дел совета о военных училищах и членом многих других ученых мест.

В порядке политическом Каразин скоро потерял значение и, войдя в толпу тех недовольных крикунов, которые, заявляя образ мыслей, противный правительству, хотят главнейше дать чувствовать, что самый важный его проступок состоит в том, что оно их оценить не умело, женился, стал жить в деревне и, выезжая оттуда до временам в Петербург, в нетерпеливости чем-нибудь напомянуть о себе, то подавал проекты и советы разным правительственным лицам, которых двери наконец для него закрылись, то, занимая экономическое общество разными предположениями об усовершении сельского хозяйства; и таким образом я, в числе прочих, потерял было совершенно из вида сие докучливое и, как мне казалось, пустое и безопасное лицо. Как вдруг, вскоре после происшествия, в Семеновском полку бывшего, т. е., сколько припомню, на другой же день, чрез одно лицо, весьма благонамеренное и, по месту своему тогда, не могшее не знать всех происшествий достоверно, узнал я, что рано поутру, после семеновского смятения, найдены у ворот разных гвардейских казарм подброшенные возмутительные тетради, в коих говорилось о конституции; что многие из них подняты полициею, а прочие, вероятно, взяты уже в казармы и тем более кажутся опасными, что нашедшие их молчат. Узнав от лица, со мною говорившего, что по обыкновенному его начальству принято сие важное донесение равнодушно и может остаться не наблюденным, я ему советовал взять на свою ответственность и тотчас рассказать графу Кочубею, который, несмотря на то, что я уже был с ним в холодном положении, казался мне из всех, составлявших тогда управляющий, в отсутствие государя, комитет ближайшим к приличному внушению нужных мер. Совет мой, кажется, принят и исполнен с успехом, ибо, увидясь с тем же лицом, по возвращении уже государя в Петербург, узнал я, что делу сему не только дан был ход, но, по всем соображениям, особливо же, по почерку возмутительных бумаг, пало подозрение на Каразина, и что государь, не решаясь по одному, хотя и весьма сильному, подозрению приступить к какой-либо решительной против него мере, встретив его на прогулке, спросил, как бы в удивлении, зачем он в Петербурге, и, узнав, что живет для тяжбы о 30.000 рублях, прислал ему сии деньги из собственных своих и приказал ехать домой[1].

Увлеченный вперед речью о Каразине, для полного очерка политического бытия его, я обращаюсь к связи иллюминатских происшествий.

По либеральным проектам Новосильцов был первое лицо из всего министерства и потому был он главным начальником комиссии законов, где тогда важнейшею работою было сочинение такой первой главы к первой части гражданского уложения, которая бы служила началом конституции, вместив в общие права лиц постановление об императорской фамилии, кои бы ограничили самодержавие. Известный Розенкамф был, по счастью, тупым орудием сих затей.

Неподвижность сих конституционных предприятий происходила особенно от того, что либеральное министерство наше не знало ни России, ни самой науки о представительных правительствах систематически и только путаясь в смешанных о сем предмете понятиях, отрывочно из чтения, наслышки и путешествий заимствованных, обмануло надежды императора, и, видя, что и в нем охота к установлениям сего рода охлаждается от того, что правление, чем более он входил в него, представлялось ему практикою, a не теориею, как оно и есть действительно, и озабочивало его занятиями гораздо существеннейшими, нежели мечтательные умозрения, то министерство, гогорю, начало и само мало-по-малу обращаться к частным целям и выгодам личным. Вскоре остался один тон либерализма, но самое дело упало, и связь между лицами, составлявшими министерство, ослабла и расторглась. Внешние обстоятельства, неудачи и опасности совершенно уронили систему политических мечтаний. Между тем, однако же, иллюминаты не потеряли времени, столь благоприятного для преуспеяния в их видах: Лопухин издал свои сочинения о внутренней церкви и проч., Лабзин напечатал похищенную, как говорили в ложе Новикова, рукопись: «Пастырское послание», составляющую один из самоважнейших иллюминатских манифестов о причинах приостановления их обществ, об ожиданиях и тайном их действии. Сверх того начал он издавать «Сионский Вестник», журнал совершенно иллюминатский. Новосильцов был причиною запрещения сей опасной книги, но через несколько лет, и именно по возвращении государя из Парижа, продолжение сего издания дозволено, и тот же Лабзин получил вторую степень Владимира за распространение благочестивых сочинений[2]. Это относится впрочем к статье духовного иллюминатства, здесь же поставлено только для разительнейшего сближения сих противоположных обстоятельств одного и того же лица.

Не помню точно в котором году, но, кажется, около 1807 года, явилось на горизонте петербургского иллюминатства новое светило: Грабянко(граф), поляк, член авиньонского общества пророков. В весьма короткое время сделал он великие успехи через m-me d'Atigny, жившую в доме Марии Антоновны Нарышкиной. Он познакомился с сею последнею и в комнатах Озерова, гофмаршала государя цесаревича, в Мраморном дворце, открыл ложу, в которую ездили: Нарышкина, m-me d'Atigny, Озеров с женою, Сперанский, служивший директором министерства внутренних дел, Лубяновский; бывший секретарем при графе Кочубее, и многие другие, которых имена можно видеть в бумагах Грабянки.

Как собрания сии открывались молитвою «Отче наш», ограничивались изъяснением Евангелия, не довольствуя пытливости некоторых слушателей, простиравших виды свои далее, то два из них, мне известные, Сперанский и Лубяновский, дошли до особенных свиданий с Грабянкою, y него на дому; но в то самое время, как они наиболее с ним сблизились, полиция взяла его под стражу, и в захваченных y него бумагах найдены не только список всех членов, но и дневник, в который записывал он с подробностью все разговоры бывших y него посетителей.

Смерть Грабянки под стражею кончила существование его общества в Петербурге, прежде нежели успел он дойти до распространения высших степеней, ибо в Авиньоне состояли они в том, что от молитвенных упражнений избраннейшие переводились в школу пророков, в которой каждый обязан был развивать в себе дар предведения, наблюдая за снами, вдохновениями и видениями, кои иметь может. Сии наблюдения записывались каждым членом, в виде журнала, представлялись обществу и, изъясняясь в его смысле начальниками, вносились в общую книгу сего нелепого прорицалища.

Около, сколько помню теперь, 1810 года приехал в Петербург, вызванный Сперанским, неизвестно кем ему указанный, славнейший иллюминат, католицкий монах, содействовавший Иосифу ІІ-му в предприятиях его против церкви, бежавший из Австрии, оставивший духовное звание и веру свою и сделавшийся преобразователем масонства в Пруссии—Феслер[3], человек с отличным умом, дарованиями и глубоким знанием наук философских, языков: латинского, греческого и еврейского, обративший все сии способы на систематическое опровержение св. Писания для замены учения веры иллюминатским. И сей человек выписан, с большими издержками, для преподавания еврейского языка и обучения его в критическом разборе книг библейских—и где же?—в Петербургской духовной академии!

Как действия его там принадлежат к иллюминатству духовному, то и будут представлены в своем месте.

Он вступил в самые короткие сношения с Сперанским, которого кабинет сделался ложею, ибо Феслер обещал преподать ему все высшие степени, без дальнейших обрядов, за письменным его столом и даже дать, впоследствии, такой перстень, который будет служить талисманом для расположения всеми иллюминатами Германии и действительно дал нечто на то похожее. Все сие было, вероятно, обычный обман иллюминатов, кои ищут, как показано в первой записке моей, обольстив значащих в правительстве людей разными обманами, поддельных нарочно для них таинств, управлять ими в видах своего общества. Но как Сперанский тогда ничего не знал о сем, а, при пытливости обширного ума, все знать хотел, то он не только совершенно попал в сети сего коварного иллюмината, да и, говоря о нем с восхищением, как о великом человеке, Магницкому, бывшему в дружеских с ним отношениях, до того пленил сего последнего, что уговорил его вступить в ложу, Феслером открытую, под названием: «Полярной звезды» в саду комиссии законов. Ложа сия, председательствуемая в тот день Сперанским, состояла из Феслера, Дерябина, Пезаровиуса, Злобина, Гогеншильда, и Розенкамфа. Протоколы сей ложи должны были поступить в руки правительства, при закрытии масонских лож, и впрочем Магницкий, в то время, как от всех отбирали подписки о масонстве, показал о сей ложе, к которой он принадлежал, объявив письменно, что оставил ее в 1811 году, по опасным ее началам, именовав и установителя ее, но не прочих членов, ибо сего не требовали.

Магницкий, не довольствуясь сим принятием, присутствовал на многих беседах Феслера с Сперанским в кабинете Сперанского, а о тех, на которых быть не мог, сей последний ему рассказывал. Таким образом выслушал он от него: теорию сотворения мира, теорию молитвы, веры, видений и пр., словом, все те обморочивания, коими древний иллюминатский обаятель сей искал приобрести двух пылких и, по положению их, значащих молодых людей. Прошло довольно времени в удивлении ему, ибо, действительно, не можно лучше злоупотреблять ума обширного и вместе тонкого, красноречия разительного и самых глубоких познаний в древностях, выворотив все сие наизнанку, самым коварным образом, для своей цели. Дошло дело до систематического и уже прямого опровержения христианства. Магницкий, хотя и весьма не набожный тогда, почувствовал какое-то непреоборимое отвращение от богохульств сего лжеучителя, особенно, когда он начал представлять Спасителя сыном Эсеянина, обманывавшим народ, для утверждения своего учения. «Как же вознесся Он при пятистах очевидных свидетелях?» возразил Магницкий. «Как все сии свидетели, до одного, умерли в пытках, утверждая сию истину?». «Это очень просто», отвечал Феслер. «Он стоял на горе и мог уйти зa камень». Сей безрассудный ответ так поразил Магницкого, что он объявил Сперанскому, что с сей минуты оставляет общество, презирает его, Феслера, и сим кончилось его иллюминатское поприще.

За сим вскоре последовало изгнание Феслера из Духовной академии, как во второй статье сей записки подробно будет рассказано; но Сперанский, обязанный по многим причинам и опасениям куда-нибудь пристроить сего изгнанника, который им выписан, определил его, для жалованья, в комиссию законов и потом поместил к одному из собратий ложи, свояку своему, К. С. Злобину, в саратовскую деревню, где он, сколько мне известно, завел училища и жил, доколе сделался в судьбе его новый благоприятный переворот, о коем будет говорено в своем месте.

_____________________________________________________
[1] М. Л. Магницкий, сообщая эти сведения на память, несколько ошибается. Ред.
[2] Об А. Ф. Лабзине и его „Сионском Вестнике". См. „Рус. Стар.". 1894 г. № 9-12 И 1895 г., № 1 и 2. Ред.
[3] M. А. Магницкий писал свою записку на память ему изменившую. Феслер приехал гораздо ранее. Ред.

Есть немецкая книга, y нас запрещенная, доктора Линднера, в которой заключается вся история Феслера.

Между сим временем и тем, в которое, по возвращении государя из Парижа, в 1814 году, последовал наисильнейший прилив иллюминатства в Россию, учредились многие масонские ложи в Петербурге, Москве и даже в губерниях. Начальники двух из петербургских, граф Виельгорский и Ланской, неоднократно ездили в Вологду, равно как и некто Римский-Корсаков, к указанному мною Поздееву, старинному адепту Новикова, за наставлениями. Я упоминаю о сем для того, чтобы показать, как живущи общества сего рода, и как невидимая для правительств их нить верно сохраняется и скоро связывается со всеми возникающими того же рода учреждениями. Жеребцов, женатый на княжне Лопухиной, ввел, кажется, в ложу Пушкина. Не позже, как 1817 году масонство усилилось и сделалось так смелым, что, в бытность мою симбирским губернатором, тамошний помещик, князь Баратаев, открыто просил y меня дозволения открыть ложу в губернском городе. Тщетно уговаривал я его отложить сие предприятие, по причине соблазна, который произведет в народе заказ гробов и приискание черепов, кои не могут укрыться от людей его; он настоял до того и так нагло, утверждая, что в Москве граф Тормасов, по особенному высочайшему рескрипту масонство покровительствует, что я должен был сказать ему, что хотя бы это была и правда, то я не могу принимать от него высочайших повелений, а доколе не получу их в установленном порядке, должен руководствоваться общими узаконениями, которые тайные общества возбраняют, и потому, запрещая ему открывать ложу, прошу подать мне просьбу, им принесенную, для представления моему начальству, на письме. Когда же заявил он себя письменно мастером масонского стула и просил об открытии ложи, то я отвечал, что, для обстоятельного донесения о сем г-ну правящему министерством полиции, я прошу его доставить мне: 1-е, список членов его ложи, 2-е, статуты и, 3-е, катехизис оной. Он отвечал, что исполнить сего не может, а я, достав все от него требованное чрез полицию, представил графу Вязьмитинову с примечаниями на вредное учение сей ложи. Дело сие должно находиться в архиве особенной канцелярии министерства полиции. Представление мое осталось без ответа. Я выбыл из должности—ложа Баратаева открыта, распространена по всей губернии и до того усилилась, что начальник ее, отставной, кажется, гусарский поручик, дошел в короткое время до избрания его целым дворянством губернии, мимо старых и заслуженных людей, в губернские предводители. В Казани была также открыта ложа под председательством старого масона. Романовского, друга Лабзина и того Попова (что ныне тайный советник), о котором, в последующих статьях сей записки, много и подробно говорено будет. В числе петербургских лож ни одной не было не подверженной, более или менее, влиянию иллюминатов, но опаснейшие были: Элизена, Вейса и Лабзина, который, оставаясь от ложи Новикова и имея связи с германскими иллюминатами (Штилингом, которого соченения «Теорию духов» он перевел, a толкование на Апокалипсис под именем: «Победной повести» перевел и напечатал), восстановлял, так сказать, в своем лице иллюминатство, полуистребленное в царствование Екатерины II.

Некоторые из важных лиц духовных здесь не именуются, потому что были в связи с Лабзиным неформально, ибо он освобождал их от приемов и посещения обрядовых собраний; следовательно, неуместно было бы простирать предмет записки сей до связей, противных дружбы и приятельских сношений, входящих уже некоторым родом догадки, которой я стараюсь избегать, держась, сколько можно, за события, ежели не всегда пyбличные, то, по крайней мере, положительные.

В известной связи с обществом Лабзина была в сие время Александра Петровна Хвостова, женщина, прежде довольно свободной нравственности, но им обращенная к набожности, столько, по характеру сего рода обращений, учением Лабзина проникнутая, что писала и печатала письма к жене его, несущая печать самого восторженного воображения сектаторки.

He знаю, жива ли она? Но один из учеников ее остался теперь, некто Прянишников, которого, женив на своей воспитаннице, она облагодетельствовала и вывела по службе, помощью своих покровителей, до места довольно значительного, которое он теперь занимает.

Такого же рода творение иллюминатов служащий ныне в звании камергера Ковальков, воспитанник последних лет И. В. Лопухина. Он сделался известен, как некоторого рода иллюминатский святой, ибо, жив в доме Лопухина, в Москве, и углубляясь, под его руководством, в тайны иллюминатства, особенно же, в мистическое учение M-me Guyon[4], он имел какие-то чудесные явления, которые видел я, им самим нарисованные, в одном из знатных кабинетов в золотой раме. По приезде его после сих происшествий в Петербург он поступил под покровительство Плещеевой, которая поместила его в службу, ввела в значительные связи и содержала y себя в доме, женила на своей воспитаннице, сопричтя его, так сказать, к своему семейству.

Лица сии упоминаются в сем месте, потому что учители их играли значительные роли в иллюминатстве политическом.

Одним из известных тогда иллюминатов был Рябинин, брат умершего действ. стат. сов. Рябинина, числившийся по коллегии иностранных дел.

В другом роде—не знаю, жив ли,—был престарелый отставной профессор Петербургского университета Рязанов, трудившийся над открытием квадратуры круга, опровергавший законы Кеплера и, притом не сумасшедший, особенно занимавшийся всеми таинственными науками. Ученик его Никольский, упражняющийся также в сем последнем предмете и бывший с ним в сношении, служит теперь профессором математики в Казанском университете.

He задолго пред войною 1812 года выходит на зрелище сперва придворной и, наконец, духовной интриги новое лицо, которое впоследствии будет играть весьма важную роль и иметь гибельное влияние на дела правительства — Кошелев, упомянутый мною в первой записке. Маловажное обстоятельство вывело его из толпы суетливых, но неделовых искателей: Сперанский, бывший в 1808 или 1809 г. в Киеве, для свидания с дочерью, которая там воспитывалась, познакомился с женою сего Кошелева, урожденной Плещеевой, женщиной весьма добродетельной и почтенной, не молодых уже лет. Возвратясь в Петербург, он продолжал сие знакомство, которое обратилось в приязнь к тому временн, как Кошелева умерла. В сем скорбном для мужа ее обстоятельстве Сперанский еще ближе с ним сдружился и, когда в 1810 году открыт новый Государственный Совет, то Кошелев, по сей связи и давнишнему, в чужих краях, знакомству с графом Кочубеем, сделан членом оного, к удивлению всех, службу его знавших. Тут он начал деятельно интриговать, ища, с одной стороны, поддерживать связь свою с случайным тогда государственным секретарем, a с другой, стараясь как чрез него, так и чрез иные дороги, войти в кабинет императора и быть как-нибудь употребленным в политике того времени, ибо чем менее был способен к дипломатической службе, тем более искал снова вступить в нее.

Наконец, не знаю подлинно, через кого и при каком случае, но государю доложено, что он, по долговременной бытности в Вене, хорошо знает австрийский двор и может советами своими по обстоятельствам быть полезным. С тех пор Кошелев получил желанный к императору доступ и имел его, докладывая по венским депешам, ему сообщаемым, а, может быть, и по особенной переписке с Веною, которая была ему дозволена. Сие введение к его действиям было нужно, как из последующего видно будет.

В канцелярии министра внутренних дел Козодавлева служил в то время чиновник, до чина 4-го класса дошедший из низкого звания, без известности в делах и без всякой способности, кроме самого терпеливого искательства—Попов. Прикрывая сею незначительностью обширный и выгодный для себя по службе план большой деятельности, учился он в свободное от занятий время языкам английскому и немецкому и выучил их в таком совершенстве, что говорить и писать мог равно хорошо на обоих, и никто не мог заметить той отдаленной цели его, которой достижение составит предмет рассказа о нем во второй части сей записки.

2) Об иллюминатстве духовном.

Для ненарушимости порядка материй сей статьи должен я досказать предварительно первую часть повествования о Феслере, принадлежащую по роду своему к сей статье, а по времени—к годам предшествовавшим. Оно состоит в следующем: в первой статье рассказано его прибытие, цель его и упражнения в политическом иллюминатстве; здесь предлежит речь о действиях его в Невской духовной академии. После самого странного конспекта предполагаемых им преподаваний, которого, как признавались мне самому члены комиссии духовных училищ, никто из них не понял, конспект сей утвержден. Иллюминат взошел на кафедру одной из важнейших духовных академий в империи. Он истощил на первых шагах все прелести ума и красноречия для пленения своих слушателей и, по мере надежды на свои подпоры и на оплошность академического надзора, раскрывал от часу яснее цель и смысл иллюминатского учения. Восхищение студентов возбудило внимание духовного начальства. Оно обращено на тетради их, где, конечно, не было еще и половины того, что говорил профессор, но то, что нашли уже в них, почтено и, действительно, было достаточным для улики его в иллюминатстве. Феофилакт, член комиссии духовных училищ, выступил на единоборство с сим опасным лжеучителем. Бывшему тогда обер-прокурору Синода, князю Голицыну, принадлежит честь покровительства Феофилакта, облячение и изгнание Феслера из Невской академии. Но единомышленники изгнанного иллюмината не оставили Феофилакта не наказанным: по доносу, что он принял посвящение книги Ансильона, в которой якобы нашлось местами вольнодумство, он послан в Грузию, где и умер[5].

Теперь, оставляя Феслера в изгнании, до возвращения его странным случаем, который будет рассказан в своем месте, я приступаю к изложению главнейшей эпохи успехов духовного иллюминатства.

В государствах самодержавных, где счастье каждого зависит от царствующего лица, все внимание обращено на старание разгадать образ мыслей и чувств государя, дабы, сообразуясь с ними, прежде других упредить в угождении распределителю всех благ земных. И личная выгода, прельщаемая всеми возможными корыстями общежития, весьма в сем случае тонка и прозорлива.

Так было с покойным государем при возвращении его из чужих краев, по низложении Наполеона. Все акты прошедшей кампании несли на себе отпечаток того глубокого чувства набожности, которую получил он от частого обращения к Богу, в превратностях счастья, в благодарности к нему за чудесное избавление от бед, в изученной, на опыте, твердой на него надежде. Акт священного союза торжественно обнаружил сии его чувства. До возвращения его величества было уже гласно, что союзные монархи имели сношение с главою тугендбунда, Штейном; что известный духовною необычайностью крестьянин Мюллер имел с ними примечательное свидание в Пруссии; что наш государь виделся с главным мистиком Штилингом (Лабзин возвестил некоторые подробности сего свидания, издав на русском сочинение об оном самого Штилинга). Сего было довольно, чтобы все внимание обратилось на предметы духовные. Наряду с набожностию искренней и лицемерие, оку человеческому не проницаемое, и все секты основали на ней самые счастливые для себя надежды. В числе сих последних, методисты, иезуиты англиканского исповедания, неизвестно мне чрез кого, ввели в особенную доверенность к государю Кошелева, который против всякого чаяния, открыл тогда характер самый предприимчивый, соединенный с духом преобладания, тем более опасным, что он оградился устранением от себя всякой ответственности и всякого даже почетного или значительного наименования. Явилось образование соединенного министерства духовных дел и просвещения, таким пером написанное, которого никто из действующих в сем случае лиц не имел. Министр, сими двумя важными частями управляющий, отправляя каждый день в доме Кошелева важнейшие дела и докладывая государю не иначе, как в его присутствии, выходил не что иное как некоторый род директора над директорами обоих министерств; между тем Синод совершенно связывался в действиях, учредителем его, Петром Великим, присвоенных ему, ибо вместо прокурора его министр духовных дел облекался, по уставу, властью генерал-прокурора; а высшее над самым сим министром лицо получало права. обширнейшие, в некоторых отношениях, и самых прежде бывших патриархов. Тургенев, известный своим вольнодумством, сделан директором духовного департамента, а Попов, ничему не учившийся, кроме языков, нужных ему для чтения методистских книг, не имеющий понятия о науках—получил в свое управление департамент просвещения.

Сие распределение главнейших лиц соединенных министерств доказывает уже постороннее влияние, искавшее превратного хода или запутанности дел, для каких-либо своих видов; ибо нет вероятия, чтобы все сие вышло случайно.

Многие искатели окружили Кошелева. Ежедневные были, между прочими: Галахов, Попов, Ястребцов, военный министр Татищев, женатый на племяннице Кошелева. Знатнейшие члены Синода, приезжаюшие архиереи и даже все монахи и игуменьи, в Петербург за чем-либо прибывшие, являлись к нему на поклонение. И из сих посещений выходили разные повествования, одни других страннее.

Тогда методисты, устроив y нас или приметя сие положение наших духовных дел, устремили действие свое на Россию: явился славнейший из них Пинкертон, бывший некогда гувернером в доме княгини С. С. Мещерской, которая по приверженности своей к методизму и связи с Кошелевым, начинала играть важную роль.— Сей тонкий и пронырливый агент методистов успел учредить в России библейское общество, весьма полезное в землях протестантского исповедания, которое по догмату реформы отвергает всякое предание, представляя св. книги на суд каждого читателя, но не согласное с нашим вероисповеданием, которое, не воспрещая никому читать книг библейских, требует, чтоб мы не предпочитали собственных умствований изъяснению тех светил церкви, которых именует она отцами и после коих наследовали мы полное на все объяснение. Все лица, к каким бы они тайным обществам ни принадлежали, соединялись за одним столом библейского общества. Методисты явно господствовали. Они выслали Патерсона, Гендерсона, и употребили давнишнего в России их агента, купца Венинга. Первый, казначей общества, забыв самое бескорыстие пропаганды, взял себе квартиру, занявшую лучший этаж дома библейского общества, которому оставлены, затем, две маленькие комнаты внизу. Он выписал из Англии типографщика и переплетчика и начал разные спекуляции из огромных сумм библейских, кои слепое усердие к делу, по наружности благому, вместе с фанатизмом секты и пронырством искательств, понесли в казну его. — Один английский переплетчик общества получал 60.000 руб. за свою работу ежегодно. Начались два действия пропаганды:

Первое внутреннее, местным архиереям и начальникам губерний и мест воспитания поставлено в обязанность и отличие по службе распространение отделений общества, в городах и даже в уездах, в деревнях и школах.

Примечание. Пример гонения за противное был со мною, во время служения моего губернатором в Симбирске: городничий одного из уездных городов донес, что отставной майор Иванов (масон, покровительствуемый Лабзиным), получив чрез Лабзина разрешение на открытие библейского общества в городе, где жил он, снесся с местным протоиереем и, взяв с духовенством соборные хоругви и иконы, в сопровождении многочисленного народа, сделал процессию из церкви в дом свой. Находя подобные процессии, по распоряжению частных людей, не только противными полицейским уставам, но во многих отношениях и, опасными, я сделал должный выговор городничему, с предписанием, чтоб впредь сего не было. Государь изволил быть тогда в Москве. Вдруг приезжает ко мне курьер с строжайшим выговором за противодействие мое распространению библейских обществ и с предписанием покровительствовать их.

Второе, внешнее: Попов, избранный секретарем российского библейского общества, имея уже обширную переписку с Англией и Германией и переводя переписку Пинкертона с целым миром, начал занимать собрания сего общества тем предметом, который, под предлогом распространения св. книг, и истинную цель его составлял и был однако же явно противоположен утвержденным y нас его правилам. В них сказано, что российское библейское общество будет печатать Библии, без всяких толкований, что уже было несогласно с правилом нашей церкви, не отвергающей толкования св. отцев и соборов; но сие для того только в видах методистской пропаганды было постановлено, чтобы, устранив изъяснение законной власти духовной, заменить его изъяснениями секты. И вот каким образом сие выполнялось: сперва начали читать в собраниях выписки из писем со всех концов света, лондонским библейским обществом получаемых, об успехах раздачи книг священных; потом выписки сии стали подробнее, с примерами чудесного действия от чтения слова Божия на внезапное обращение неверующих лиц и, наконец, целых обществ идолопоклонников. Таким образом сделан нечувствительный переход от раздачи Библий к учению лондонского общества методистских миссионеров. Выписки сии отчасу делались подробнее и открытее и, наконец, читавший их обыкновенно Попов, предавшись всему жару сектаторства, начал, под их видом, читать весьма продолжительные проповеди в сем смысле и в таком восторге, что иногда принужден был отирать слезы. Письма некоего фон-Эсса, отпадшего от католической церкви священника, волновавшего сим средством умы в Германии и перегоняемого в разные места правительствами, составили главный предмет восхищений общества. Наконец захотели видеть успехи пропаганды и в России. Стали получать или подделывать подобные чудесности в письмах простых крестьян к библейскому обществу (не объявляя, что то были духоборцы, т. е. русские квакеры) и в них повествовались происшествия чрезвычайные. Методистское общество ассигновало важные суммы на поддержание российского библейского, дабы не замедлило оно своих успехов по недостатку денег. Попову воздвигнут памятник в зале лондонского библейского общества, помещением его портрета, в числе лиц покровительствующих сему делу. Под предлогом болезни, он сам, сопровождаемый Патерсоном, ездил в Лондон и в тамошнем библейском обществе, при 4.000 человек, говорил на английском языке речь, в которой объявил торжественно, что все наше духовенство сделалось уже библейским, что на сем языке значит: стремящимся к реформе, методистами предполагаемой. Возвратясь, он в отчете путешествия своего так ясно изложил преимущество духовности английской перед нашей, что митрополит Серафим, чтение сие слышавший, наконец возразил, что печатать сего не можно.

Приехали в Россию английские миссионеры, и, в числе их, славный проповедник Нилл (Knill), имевший целью отвлечение петербургских англичан от англиканской церкви. Он открыл свои собрания близ ее, в доме Сарептского общества и начал, в назначенные дни, проповедовать, при необычайном стечении англичан, немцев и русских, в числе коих была и княгиня Мещерская, учредительница библейского общества в Москве и издательница переводов методистских книжек, о коих будет говорено ниже.

_____________________________________________________
[4] На котором оканчивают свое поприще все состарившиеся иллюминаты, кои, видев неудачу своих предприятий, а иногда и устрашась приближающейся смерти, не могут, по вековой их ненависти к положительной церкви, вдруг к ней обратиться, но ищут развлечь, так сказать, тоску совести своей какой-нибудь религией, в роде христианской, и тем охотнее вдаются в учение M-me Guyon, что оно, не обязывая их ни к каким постановлениям власти духовной, тешит пытливый их разум призраками мистических мечтаний и дает гордости их скорую надежду сделаться из отступников от Бога вдруг святыми, удостоясь чудесных откровений, видений и пр. Прим. Магницкого.
[5] Все эти сведения не точны. Ред.

Для отвлечения католиков от их церкви выписан Линдель, пламеннейший методист, под одеждою католического священника.

Он учредил насильственным образом, в самой католической церкви, свои дни для открытого проповедания против догматов католицизма.— Церковь в сии дни наполнялась одними методистами всех наций. Духовенство католическое, долго и тщетно жаловалось на сие насильственное водворение у самых алтарей его, раскольника, стремящегося их низвергнуть. Угрозы изгнания, по примеру иезуитов, заставили его прибегнуть к покровительству значительных лиц того же исповедания, и, наконец, с успехом, ибо пылкий и простерший слишком далеко самонадеянную свою дерзость Линдель определен в Одессу, в надежде, что там, вдали и не так гласно, пропаганда его учения пойдет успешнее; но, вместо того, встретив там итальянцев, столь же горячих к защите папы, как он к его ниспровержению, он возбудил совершенное смятение в церкви, где начали бросать в него яблоками, и сей шум, а особливо личная его опасность, заставили удалить его за границу.

Но на месте его, в Петербурге, явился Госнер, гораздо образованнейший и, хотя не менее враждебный к своей Церкви, но коварнейший и, наружно, более умеренный.

Немецкая лютеранская церковь, равным образом, не оставлена в покое. Приехал Беттигер, супер-интендент новороссийский, друг и единомышленник Линделя (тот самый, который после, украв казенную сумму, бежал в Саксонию, где, года два тому назад, по требованию нашего правительства, пойман и посажен в тюрьму). Он в реформатской церкви Св. Анны завладел большой залой и начал проповедовать методизм.

Таким образом, в одно и то же время, все положительные вероисповедания испытали систематическое нападение методистов, т. е. духовного иллюминатства, и можно ли представить, чтоб сие так вышло случайно?

Все духовные иерархии сих законных иностранных церквей протестовали против сего потрясения положительных их исповеданий, признанных и покровительствуемых правительством; но тщетно, ибо жалобы их устрашали высшие их начальства, поклонявшиеся случайности и, по сей причине, ничто не доходило до государя. Я могу о сем, ежели будет нужно, рассказать много удивительного.

Одно английское духовенство, поддерживаемое посольством сей нации, в ответ на опубликованный в английских газетах отчет об успехах миссионеров методистской пропаганды в Петербурге, отвечало весьма сильною и основательною статьею сей самой газеты, изъяснив, что безумно в успехах миссионерств, для идолопоклонников и диких учреждаемых, помещать Петербург и живущую в нем английскую факторию. Не знаю, кто писал статью сию, но она очень примечательна и была, кажется, написана менее для Лондона, чем для Петербурга, дабы сим средством довести сведение сие до государя; но вероятно никто не смел, по преобладавшему тогда духу, поместить ее в газетной для его величества выписке.

Все сии обстоятельства, ежели бы нужно было еще прояснить их, могут весьма сильно быть доказаны—и особливо подтверждены духовенствами всех упомянутых мною иностранных исповеданий, кои имели важную выгоду замечать ход сего гонения.

То же общество завело тюремные, поставив в цели их, под благовидным предлогом занятия нравственностью заключенных, чтение и толкование им Евангелия членами общества и раздачу в тюрьмах тех назидательных книжек, которые издают методисты; их переводила на русский—княгиня Мещерская; а в книжках сих, самым заманчивым, для простолюдинов, образом, под видом чудесных повестей, толковался непрестанно один, следующий догмат методизма: «к обращению и спасению самого ожесточенного грешника не нужна ни церковь, ни ее таинства, а одно чудесное действие Божие», и сие подкреплялось разными примерами.

Пропаганда сия имела так положительно сию цель, что когда один из директоров тюремного общества предложил, в полном его собрании, о необходимости священников всех христианских исповеданий для духовной помощи заключенным; то один из членов Синода возразил ему публично: «а члены-то общества на что?»—«Я не знал, что они могут исповедовать»,— отвечал директор и после сего ответа предложение его принято.

Ланкастерские школы обращены также в механическое содействие методизму. По следующему случаю: Греч, при заведении одной из сих школ в Петербурге, в виде спекуляции, для своей типографии, составил общество для распространения сих школ и особенно таблиц им для того напечатанных, по всей России, для деревень и войск, начиная с гвардейских до поселенных и армейских. При министерстве учрежден особенный комитет для содействия сему делу. Председатель сего комитета, заявленный враг иллюминатства, рассматривая таблицы Греча, приметил, что не только в складах, ничего по-видимому не могущих вмещать опасного, есть неприличное соединение слов, напр.: императрица-перепелица—патриарх-шут. Удивленный сею странностью, он обратил уже особенное внимание на таблицы чтения и нашел: сила солому ломит. Воды и царь не удержит. Где сила там закон ничто. Сие показалось ему, ежели не злонамеренным, то, по крайней мере, не безопасным в школах для народа и солдат. Он представил сии усмотрения. Они одобрены и по высочайшему повелению приказано запретив таблицы сии и отобрав их из всех школ, военных и других, заменить приличнейшими; но тут, замечанием сего противоборника методистов воспользовались методисты. Их собственные таблицы переведены и одобрены к повсеместному употреблению. Между тем, как заметить надобно, что то, чего не допустила y себя церковь англиканская, допускалось y нас; ибо две есть методы взаимного обучения: Ланкастера (квакера) и Беля (епископальной церкви). Первая имеет свои таблицы, которые состоят из мест, выбранных из Евангелия и приноровленных к учению квакеров и методистов; а вторая—таблицы, согласные с догматическим учением, не секты, а положительного англиканского исповедания.

Тщетно сей председатель комитета, столь грубо обманутый, кричал и писал, что ежели уже непременно нужно спешить обучением народа нашего и солдат чтению (между тем, как и читать еще мало для них безвредного), то возьмите один механизм ланкастерский и вставьте букварь и катехизис, в которых бы затверживались, по всей Империи, в селах и полках те святые догматы, которые посевают страх Божий, почтение и любовь к его помазанникам, покорность властям. Не только напрасны были вопли сии, но и обратили на него, хотя еще не явное гонение, но последнюю попытку к обращению сего несносного уже обличителя—в методисты!

Сам Попов приступил к сему миссионерству. После многих приветливостей и доверенных откровений, он сказал ему, что есть одно благочестивое общество, вооружающееся повсюду против неверия обуревающего Европу (он не подозревал, что сей профан знал тогда совершенно хорошо методизм и связь его с иллюминатством), что общество сие истинных христиан есть методистское, что оно имеет разные степени друзей и искреннейших (amis et intimes)—но вероятно o высших степенях каких-либо главных водителей он умолчал; что по особенному уважению к благочестию и отличным дарованиям значительных лиц можно быть приняту прямо в высшую (будто бы) степень des intimes, но что сие не иначе возможно, как присягнув и в чем же? «в том, что и тогда, когда присягающий переменил бы свой образ мыслей насчет методистов, то не перестанет он, согласно с видами их общества, противно собственному убеждению, в исполнение своей присяги действовать». Скрыв удивление от сей фанатической и неслыханной присяги его поразившее, обращаемый отвечал, что он никому, по догматам веры своей, кроме законной власти и в случаях ею определяемых, присягать не может. Разговор кончился, но и кончилась терпимость методистов. Началось тайное преследование, которое ожидало только случая к совершенному погублению человека тем более опасного, что ему доверены уже некоторые тайны общества, которых он хранить не обязался.

Линдель возвещал, что за ним идет тот, кому недостоин он развязать сапога. Он выписан и прибыл. То был Госнер. Для проповеди его против папы и католицизма, силою отворили для него двери обеих католических церквей, приходской и мальтийской, где я сам его слышал, при величайшем стечении лютеран, методистов всех наций и в том числе русских. Сим неудовольствовались: в доме графа Завадовского, на казенный счет нанята для него огромная квартира, за 4.000 рублей в год. Над кафедрою поставлена в ознаменование, что и сей апостол есть еще только предтеча, большая картина Иоанна Крестителя, и около двух тысяч слушателей, по подписке, по 25 руб. с каждого (50.000 р. в год), собраны для услышания таких проповедей, в которых, под предлогом католических, опровергались существенные догматы церкви господствующей.

Наконец, лжеучитель сей, от часу более предприимчивый, напечатал, на немецком языке, свое толкование на Евангелие, во многих местах противное христианскому учению, a в иных открыто опровергающее божественность Спасителя. Изъяснение его на Евангелие Св. Матфея, переведенное, сколько помню теперь, Бирюковым, служившим тогда в департаменте просвещения, и выправленное Поповым, на казенный счет напечатано, в очень большом количестве, вероятно, для рассылки по училищам, но в сие самое время обличено пред государем, по несчастью, такими людьми, которые, видя один отрывок сего обширного дела, всей связи его не обнимали, а изучить ее в порядке и с трудом не хотели, обращая таким образом дело Божие и государственное в некоторый род личности и интриги. Книга, до появления ее из типографии, остановлена и по высочайшему повелению сожжена. Госнер выслан за границу и, после многих похождений, занимает теперь какое-то место в Берлине. Попов и Бирюков преданы суду сената, обвинены и дело о них, как я слышал тогда, поступило в Государственный Совет[6].

Попов, сверх того вел обширную, на немецком языке, переписку со всеми духовными иллюминатами из славнейших в Германии, от Пестолоци до Бадера, который особенно забавлял петербургских своих корреспондентов разными чудесностями магнетизма. Я видел, как при отбытии Попова в Англию, перевозили для надежнейшего сохранения два шкафа сего, по-видимому, важного архива в такое место, где он казался безопасным.

Из сей переписки составлял он своеручные выписки, кои представлялись на дальнейшее усмотрение.

Мне показаны были две из них для устрашения силою сей партии. Я могу наименовать их, ежели будет нужно.

С великими предприятиями на правительство и лучшее общество Петербурга приехала, отовсюду выгнанная, m-me Krüdner — предшествуемая славою претерпенных ею гонений, за проповедывание истины и особенно известностью статьи одной из немецких газет, в которой был напечатан справедливый или подложный разговор ее, о принятом ею участии в заключении священного союза—ручались за успехи ее в России. И действительно, едва она явилась, как множество к ней поехало, особливо сектаторы всех родов. Она рассказывала посетителям довольно однообразно о высоких особах, y ней бывших, указывала, весьма гордо и напыщено, те места, где стоя (якобы на коленях) они с нею молились. Говорила, с жаром и красноречиво, о наступлении дней последних и утверждала, что Наполеон есть антихрист, так настоятельно, что даже когда было объявлено о его смерти, она не хотела ей верить, и говорила, что он бежал к туркам и от них, предводительствуя всею Азиею, опять явится.

С нею жил зять ее Беркгейм и жена его, которая и теперь, с главной ее ученицей, княгиней Голицыной (сестрой княгини Мещерской, урожденной Всеволожской) в имении коей, в Крыму, умерла m-me Krüdner, живут еще там, как слышал я, вместе. Беркгейм сей, тотчас определенный в службу, по рассказам сектаторов (последователей?) m-me Krüdner, был одним из примечательнейших примеров ее чудотворений, получив исцеление от смертной болезни, ее молитвою.

Вера в нее была так сильна, что когда государь (неизвестно мне почему) приказал выслать ее из города, то люди, к нему самые приближенные, не устрашились выставить ее портреты в своих кабинетах и открыто ездить посещать ее, в месте изгнания, за городом. Никогда иначе не мог я изъяснить себе сего сектаторского фанатизма многих, самых добрых из них, как тем, что не изучив основательно ни истории религии и церкви своей, ни ее догматов и чувствуя, в последней половине жизни, нужду в пище духовной, обращались они с сею потребностью к первому из окружавших их обманщику, который, злоупотребляя неведение и доверенность их, ловил их в сети своей секты, обольщая, между тем, гордость их легким переходом от жизни совершенно чувственной и порочной к высокой степени святости, ничего не расстраивая в привычках их. Много примечательных наблюдений имел я случай сделать в сем отношении потому только, что разные сектаторы, зная во мне человека им неприязненного, в течение семи лет трудились над зазывом меня в свои союзы, рассказывая многое, как о себе, так и о других.

Сверх того Попова, о котором говорил я подробно, было еще два, того же имени, сектатора: брат его Григорий Попов, откуда-то им выписанный, и Гавриил Попов, приставленный им к Кошелеву и служивший опорою сему духовному и телесному слепцу, в Царском Селе, на его прогулках.

Время, о котором говорю я теперь, от 1815 г. до 1824 г., было самое блистательное в владычестве сектаторства. Все пути были им заграждены, все главнейшие места в министерствах духовном и просвещения заняты. Царство его так было твердо, что оно не устрашилось открыто знаменовать свою силу грозными ударами гонения.

Некто Станевич (теперь, кажется, где-то директором гимназии), служивший тогда в канцелярии статс-секретаря Кикина, издал книгу: «Плач над гробом младенца». Сочинение довольно ничтожное, по весьма посредственному дарованию и тяжелому его слогу, но примечательное только по некоторым истинам в пользу православия и сильным выходкам против духовных сект. Места сии немедленно примечены сектаторскою полициею и указаны ею Кошелеву. Духовный цензор, архимандрит Иннокентий призван к высшему начальству для допроса: «по недосмотрению или намеренно он пропустил сию книгу?» Бедный инок сей (сочинитель лучшей истории нашей церкви) чрезвычайно немощный от примерно строгой жизни, слишком верующий и добродетельный, чтобы предать истину, которой святость в сии времена гонений для друзей ее наиболее дорога, отвечал небоязненно: «с намерением, ибо сам убежден в том же мнении». В тот же день Станевич схвачен полициею и послан в изгнание. Книга его из лавок и даже из частных домов, как самое опасное сочинение, отобрана и так истреблена под личным надзором Тургенева, что когда, по миновании сего времени, в 1824 году Станевич вызван государем, вознагражден и опять определен в службу, a книгу его приказано на счет его величества напечатать, то в целом городе не могли найти ни одного экземпляра. Архимандрит Иннокентий наречен епископом в Оренбург, для ссылки его туда и потом, по многим просьбам и в виде помилования, назначен в Пензу; но сраженный сими насилиями занемог в Москве, нуждаясь в самых необходимых потребностях, коих бы и не имел без призрения графини Орловой. Доехав до Пензы и вследствие сей болезни скоро скончался, жертвою гонений такой секты, которая непрестанно проповедует терпимость. Не буду упоминать здесь ни о квакерах, заведших в Петербурге свои училища, ни о поселении их на царскосельской дороге, под особенным покровительством и начальством тайного советника Джунковского, давнишнего методиста, но должен говорить о самой вредной и нелепой сектаторке Татариновой. Ей позволено жить в тогдашнем Михайловском замке, дабы могла безопаснее от полиции распространять свое общество. Занятие его состояло в каком-то особенном роде магнетизма. Люди, к нему приготовленные, входили в собрание и помощью быстрого кружения поодиночке, а иногда и вместе, до пены у рта и беспамятства, изнемогая в каком-то странном роде исступления, пророчествовали для знатных посетителей вещи, самые для них приятныя, a для прочих, что случится. Славнейшим из сих вещyнов был какой-то барабанщик. Кошелев с друзьями и племянницею (Татищевой), Галахов, Попов и один из племянников графа Милорадовича, который чуть было не сошел с ума от углубления в гнусные тайны сего общества, в которое вовлечен он был усерднейшим помощником и другом Татариновой, Пилецким, который был тогда секретарем тюремного общества. Отец Милорадовича, узнав о несчастном положении сына, прискакал из Малороссии (он зять графа Кочубея), хотел увезти его с собой, но, кажется, не успел в том, и сей молодой человек, ежели не ошибаюсь, вскоре умер. Священник Малов, весьма покровительствуемый тогда Кошелевым, был членом сего общества.

Старинный учитель Татариновой, какой-то престарелый скопец, живший где-то в предместиях Петербурга, почитался вначале патриархом сей секты. Попов и прочие почитатели его ездили принимать от него благословение, целовали руку и получали какие-то просвирки. У него были также собрания. Он назывался в обществе своем искупителем. Пели духовные песни и какая-то женщина пророчествовала. Он поссорился с Татариновой и до того был гоним сею случайною сектаторкою, что, наконец, схвачен и отвезен в Соловецкий или другой монастырь. (Дело сие весьма известно бывшему тогда обер-полицеймейстеру Горголи)[7].

В то время, как Феслер жил в своем саратовском изгнании, канцлер граф Румянцев случайно его там увидел. Возвратясь в Петербург и величая его пред государем великим и славным в Европе человеком, он успел склонить его величество на позволение ему приехать в Петербург. Таким образом все прошлое забыто и он явился опять на зрелище публичной деятельности. Иллюминат его ложи, бывший тогда директором царскосельского пансиона Гогеншильд, ввел его в милость Кошелева и в самое короткое время, сей опасный сектатор определен супер-интендентом в Саратов над всеми тамошними колониями, над их 120-ю училищами и 10-ю губерниями. Он ввел там самовольно особенного рода обряды, состоящие из литургии его сочинения, напечатанной в Германии, которой в лютеранском исповедании совсем нет. Протестантское духовенство вверенных ему губерний много на сие роптало, но не смело жаловаться, зная связи его в высшем правительстве.

Он, кажется, сохраняет сношение свое с германскими иллюминатами чрез сына, который ежели не живет теперь, то недавно жил в Германии.

Сим закрылось для меня зрелище духовного иллюминатства в течение пяти лет.

Сообщ [составитель] H. К Шильдер.

_____________________________________________________
[6] Сообщаемые Магницким сведения не точны. Ред.
[7] В рассказе этом много неточностей. О Татариновой см. „Русскую Старину" 1895 г., № 10—12; 1896 г. № 1 и № 2.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

"ЦАРСКIЙ КIЕВЪ"  

Часть 2 Главная Каталогъ Часть 4

Рейтинг@Mail.ru