Оцифровано "Против КОБ"
Журнал "Русская старина", т.97, март 1899 (стр.607-631). Два доноса в 1831 году.

Всеподданнейшие письма М. Магницкого Императору Николаю об иллюминатах (продолжение)

4.

Ревель, февраля 21-го 1831 г.

Об иллюминатстве академическом

Предмет сей записки, для удобнейшего его обозрения, нужно разделить на две статьи, из которых первая займется иллюминатством классическим, а вторая литературным.

I. Об иллюминатстве классическом

Государь Петр Великий, обнимая обширным умом своим все части государственного управления, не упустил из виду и просвещения народного. Он переписывался о нем с Лейбницом и, наконец, составил такой проект Aкaдемии, из которого видна цель его, поставить под направление правительства такое средоточие народного просвещения, которое бы распределяло его не иначе, как в смысле коренных законов его империи и единообразно, повсюду; ибо предположенная им Академия, соединяя все предметы наук, должна была иметь при себе и университет. Кончина препятствовала ему привести сие предположение в действие. Екатерина I, хотя исполнила волю его учреждением Академии, но не совершенно по мысли Петра; ибо университет при ней не образован и установление сие, доставаясь в управление людям более случайным, нежели сведущим, принимало разные виды под именем преобразований, доколе не только совершенно отошло от первой цели великого своего учредителя, но раздробилось на четыре академии: наук, медицины, хyдожеств и словесности. Таким образом разлучились история от живописи, математика от механики и архитектуры, физика и химия от медицины, словесность от наук. Исчезло единство—цели, управления и средств. Одно и то же установление потребовало всего вчетверо. Но по счастью недеятельность наших Академий препятствовала им принести много вреда, хотя, как естественно, и принимали они все отпечатки духа времени. Медико-хирургическая, напротив, была в видах иллюминатской пропаганды орудием весьма деятельным, имев там некогда кандидата Казанского университета Сыромятника, который, живя в моей канцелярии, учился в ней хирургии; я видел, могу сказать, своими глазами, как сей самый добрый и благочестивый молодой человек, слыша в течение двух только лет один чистый материализм и. наконец, поступив на лекции иллюмината, самого известного печатными его сочинениями, Веланского, сделался совершенно неверующим. Действительно, большая часть молодых лекарей, из сего заведения в полки поступающих, так образована и может нечувствительно разносить по армии начала весьма опасные, тем удобнее, что лекарь, имея самый короткий доступ к больному и страждущему, весьма скоро с ним сближается, не обращая на себя особенного надзора. Дух сей Академии знаменовался многими буйствами и особенно самоубийствами, кои весьма тщательно, под предлогом белых горячек и сумасшествия, были от правительства скрываемы.

От Иосифа II был прислан агент для образования y нас школ нормальных, коих самое название, как многие заметили, несет печать иллюминатства.

Но систематическое действие иллюминатов на народное наше просвещение началось собственно с самым началом текущего столетия, когда, при первом образовании министерств, учредилось министерство просвещения. Оно вверено графу Завадовскому, человеку, по совершенной его лени и беспечности, самому способному быть орудием интриги. Известные в первой записке моей Мартынов и Каразин им овладели; первый, сделавшись директором его департамента, а последний—душою министерства, потому что сохранял еще славу некоторой случайности и неутомимо писал записки и проекты, которые беспечный и ленивый министр представлял охотно. Два соединенные сии иллюмината перевели уставы немецких университетов почти слово в слово и, приделав к ним грaмоты, ограждающие права их так незыблемо, как ничто еще у нас ограждаемо не было (дабы связать державную власть на случай перемены ее мыслей), сделали то несвойственное с нашим природным правлением и внутренним устройством образование университетов, которое ныне существует, ибо:

1-е. Среди империи самодержавной состав их совершенно республиканский, на том правиле германских университетов, что все их члены равны, a ректор только первый между равными.

2-е. Молодым людям, в них обучающимся, даны чины, шпаги и права; к чему сии знаки заслуг без службы? Им предоставлена большая свобода и ненаказанность за проступки, ибо университет по своему уставу ничего не может сделать более, как удалить проступившегося.

Примечание. Сим часто пользуются университеты для недопущения до правительства всего, что y них происходит.

3-е. Университетам присвоен домашний суд?—На что?

4-е. Они до того выгорождены из надзора полиции, что почитают себя каким-то особым царством, общему порядку не подчиненным.

5-е. Университетам предоставлена такая власть, какой никто в империи, кроме государя, не имеет: они выбирают ординарных профессоров, т. е. могут жаловать из ничего в нaдворные советники.

6-е. Попечитель никакой определенной власти не имеет, а только, по уставу, есть род ходатая о их пользах.

Уставы университетов открыли широкую дверь иноземному иллюминатству. К нам приехали такие люди, которых потом насилу выгнали, но уже с чинами и с деньгами русскими (Шаде, Броннер, Раупах и пр.). Я между прочими нашел в Казанском университете в 1819 уже году профессора Броннера, который, быв иезуитом, обокрал монастырь, бежал из него, переменил религию и, будучи выписан к нам, сделан прямо ординарным профессором, т. е. надворным советником, дворянином, имеющим право купить недвижимое имение. Я нашел всю его историю в книге, находившейся в библиотеке университета. По официальному моему о сем представлению он выключен.

Я нашел известного цареубийцу Грегуара, уже выключенного за то из камеры французских депутатов, почетным членом Казанского университета и в сношениях с ним присылкою своих сочинений. Его тоже по моему представлению выключили, но отобрать патента не решились. Для центрального управления сими установлениями набрано подобное им Главное правление училищ.

Когда, по смерти графа Завадовского, вступил на его место старинный мартинист, граф Разумовский, выписанный из Москвы, то Мартынов продолжал управлять министерством просвещения в прежнем смысле, тем удобнее, что граф до чина действительного тайного советника не управлял ничем.

Но впоследствии министр духовных дел и народного просвещения немедленно, по вступлении в звание сие, был принужден удалить его.

При Разумовском вышел на сцену Уваров, зять его. Воспитанник французского аббата (Manguin), выучившийся писать по-немецки и возмечтавший быть славным литератором на сем языке, он вступил в сношение с древнейшим из иллюминатов, Гете, который, оболыщая его тщеславие, весьма успешно выделал из него одного из самых горячих ходатаев за иллюминатов германских, коих при тесте своем, графе Разумовском, в звании попечителя петербургского и потом президента Академии, имел он все средства покровительствовать под обыкновенным именем ученых и просвещения. Наши иллюминаты славили его во все свои трубы, как мужа самого известного своею ученостию.

Когда министерство просвещения соединилось с духовным, то благонамеренность управляющего оным останавливалась — неведением: как приняться за истребление зла?—и останавливала все полезные действия. Не хотели уже классического вольнодумства, но, не зная, что собственно составляет разные науки и что чуждо им и привито неверием, не смели действовать решительно. Мартынов отстранен от кормила народного просвещения, но первая ошибка: он сделан членом Главного правления училищ, вторая: на место его определен Попов, до того ничего не знающий в науках, что когда один из членов Главного правления училищ подал записку о необходимости обуздать иллюминатство, под видом науки права естественного преподаваемое, то директор департамента просвещения на доверенном совещании министра дал мнение: послать нарочного к Стурдзе, жившему тогда в своей деревне, спросить: правда ли, что философские науки можно удерживать от вредного их направления? По счастью сей оракул просвещения одобрил и даже расхвалил мнение своего сочлена, дотоле совсем ему незнакомого;—и что же вышло?—Не стали ни противоречить ему, ни действовать в его смысле.

Весьма благоразумно вытеснили нескольких попечителей: Клингера, Кутузова и Северина-Потоцкого; но кем заместили? методистами и мартинистами, кроме университета Московского, куда определен племянник Кошелева, князь Оболенский, человек совершенно безграмотный и которым так завладели иллюминаты, что никогда не отпускали его в Петербург, без своего пристава, коим наичаще был известный, в сем смысле, своими печатными книгами профессор Давыдов, и виленского княза Чарторижского, который оставался для охранения сего университета в том положении, которое заслужило ему вместе с Московским и Дерптским, в предположениях наших мятежников 1825 года, право на совершенную независимость, как то изъяснено в их напечатанных показаниях и верно не даром, ибо они могли наилучше знать дух сих заведений.

Виленский и Дерптский университеты особенно важны по-тому, что, заменяя духовные академии своих исповеданий, образуют и духовенство. Первый сделал уже важные в сем отношении успехи изгнанием из польских губерний иезуитов и приобретением влияния на низшие духовные училища. Духовенство польских губерний тяжко стенает под сим игом, a оно по духу своему надежнее правительства, чем сотоварищи Лелевеля.

Иллюминаты, весьма благоразумно ища ускорять свои успехи действиями сосредоточенными, держались и у нас сего верного правила и потому всегда старались заводить педагогические институты, дабы помощью совокупного образования в одном духе известного числа образователей, распространять свое учение на все учебные заведения империи одним разом. Намерение сие очевидно, между прочим, из того, что иначе какая была бы нужда делать большие издержки на особый педагогический институт, когда при каждом университете уставами он положен и потому вместо одного их должно быть y нас шесть?

Первый педагогический институт до преобразования его в Петербургский университет (т. е. до перемены только его имени), цель свою выполнил не только приготовя множество один другого хуже и развратнее, по духу их, преподавателей, но и послав отличнейших, по его усмотрению, в университеты германские для окончательного усовершения.

Когда его назвали университетом, тогда Уваров, посылая молодых, им выбранных людей для обучения (в угождение воцарившемуся тогда в министерстве духу) ланкастерской методе, велел, по своим видам, заехать к известнейшему из современных иллюминатов, Песталоцию (о коем, ежели нужно, может быть доказано из собственных книг и писем его, особенно). Молодые люди сии, вместо изучения предмета их путешествия, пробыли самовольно очень долго у Песталоция и вдруг, по возвращении их, вместо педагогического института для взаимного обучения, проявился в Петербурге—институт Песталоция. Министерство не прежде, как спустя довольно времени, подмен сей приметило и нарядило комиссию для осмотра сего заведения. Члены Главного правления училищ, Фус и Магницкий, для сего отряженные, нашли училище самое вредное и представили формальное в том обличение (акты Главн. правления учил.); но дело сие, по разным уважениям, затихло; институт, кажется, тогда уничтожен, лица, его составлявшие: учителя Тимаев, Буссе и Ободовский равно, как и директор его Миддендорф, размещены по учебной части в Петербурге; но ныне, через 10 лет или более, опять в новом соединении снова составляют Главный педагогический институт. Каким образом это делается? Как изъяснить так сильное и успешное направление, чрез многие годы, чрез разные царствования и министерства, все к одной и той же цели, не предположив тут постороннего влияния?

Дух иллюминатства в разных его видах и формах заразил наши учебные заведения следующим образом:

1-е. Чрез возвратившихся из германских университетов наших профессоров, кои, заразясь его язвою сами, вывезли сверх того с собою тетради тамошних преподавателей, которые переводя и списывая, начали издавать на русском и успели ввести в книги учебные (Куницын—право естественное, Галич—историю систем философ-ских, Лодий—догику, Веланский—о животном магнетизме и пр.).

2-е. Чрез установленные сношения, по праву университетов, с германскими.

3-е. Чрез право каждого профессора ввозить и выписывать запрещенные книги.

Книги самые вредные для веры и правительства сим средством входят, в университетах читаются и, наконец, то наследованием их, то продажею прочитавших распространяются.

Дух иллюминатства распространен уже y нас на все науки. Я постараюсь указать каким образом, поколику самая краткая речь мимоходом может сие дозволить (но я не уклоняюсь сим от обличения схоластического и самого подробного пред профессорами сих самых наук, ежели бы то было нужно).

История под именем прагматической (имя значительное и по правам его весьма важное), начиная с разных оподлений народа, избранного Богом, до именования злочестивейшего истребителя его Антиоха—великим, Ирода—великим, Иулиана—мyдрецом и мужем добродетельным, представляет главнейшие события мира или в превратном виде, руководствуясь самыми ложными историками, каковы Санхониатон и Берроз, или коварными намеками потрясая косвенно все основания веры и гражданской нравственности, воспаляет юные умы ложным представлением благоденствия древних республик, добродетелей их философов, величия их цареубийц и похитителей власти. И молодой человек принимает сию сказку иллюминатства зa историю на всю жизнь, ибо переучиваться уже ни охоты, ни времени иметь не будет.

Словесность пользуется бесчисленными к тому способами ее: в выборе переводов, в задаче сочинений, в критическом разборе древних авторов и, особенно, в примечаниях на них германских классиков.

Самая математика так, по-видимому, положительная и сухая, в высшем ее отношении (небесной механики Лапласа), представляет одно из разительнейших для молодого воображения явлений: такое строение мира, которое по законам вечным не имеет ни начала, ни конца, ниже нужды в предположении Создателя, иначе как для первоначального и однократного, так сказать, толчка для сообщения только первого движения сему вечному и совершенному механизму.

В науках естественных, геогнозия и геология, выбирая одну из двух систем, вулканистов или нептунистов производят землю от огня или от воды по произволу профессора.

Приложение философии Шеллинговой к наукам естественным изъясняет: каким образом сочетания сил гальванической и магнетической, образуясь само собою в разные организмы, благоухает в розе, ревет во льве, летает в орле и—мыслит в человеке!

Физика, в подкрепление небесному механизму Лапласа и Шеллингову происхождению видимых организмов, раскрывает законы сих двух сил, изъясняя весьма заманчиво все подмеченное натуралистами в рассуждении излияния их из полюсов (вот почему так часто и упорно к ним ездят), где они, как бы составляя концы земной оси, указывают, как миры помощью их вертятся. Потому-то натуралисты нашего времени, бросив все упражнения положительные, собственно науку их составляющие, так пристально и повсеместно занимаются наблюдениями за протоколами магнетизма (речь Гумбольда в нашей Академии и отчет его в парижской), и за раскапыванием земли для открытия в окаменелостях допотопного мира доказательств, что человека тогда не было и что земля гораздо древнее, нежели выходит то по бытописанию библейскому.

Примечание. Вот почему, между другими причинами, всемирные съезды натуралистов, в Гейдельсберге и Гамбурге, ничего о последствии своих занятий не объявляют и объявить не могут.

Науки медицинские, полагая в основание своего материализма физиологию Прохазки (вероятно варшавского или виленского профессора), переведенную Веланским, более или менее приближаются к философии Шеллинга, по мере глубокости познания в ней преподавателей, и все, соединенно, ведут к тому заключению, что организм человека так совершен, что заключающееся в нем начало жизненности (vis Vitalis) достаточно для полного его действия: мышления и чувствительности.

Науки собственно философские сводят все сии бреды, ложные и пагубные, самого утонченного материализма, в полную теорию, где открыто уже заменяется самый Творец Вселенной вечным эфиром, из коего все существующее, посредством сочетания сего вечного начала с началом влажности, сотворяется в различные организмы и в который опять все должно обратиться. Сие обоготворение природы, занятое из весьма древней истории пантеизма, богохульно прикрыто (у Шеллинга) именами Св. Троицы, дабы удобнее подменивало учение христианское в умах не дальновидных, точно так, как делал Вейсгаупт, который, изложив все мерзости своей догматики, говорит, в одной из высших степеней, что она согласна с учением Спасителя, который приходил для освобождения человечества от рабства и проповедовал равенство.

Примечание. Профессоры, не везде смея преподавать сию философию открыто, поступают таким образом: 1-е. Они указывают ее, предпочтительно, в истории систем философских, распространяясь о ней более, чем о других, в виде догматическом. 2-е. Не помещая всего в тетради своего преподавания, дополняют важнейшее на словах, и 3-е. Молодым людям, наиболее пылким и способным некогда заменить их, указывают они в германских авторах, самые источники своих систем и даже дают книги (по незапрещению никаких для университетов), в коих система сей философии не только изъяснена в самой обстоятельной подробности, но и прилагается ко всем наукам и даже к теории изящных искусств.

Когда, после сего, в философии нравственной выучится студент видеть в себе не то падшее и преступное существо, которое искупил Спаситель, а совершеннейший организм, в котором все хорошо, даже и самые страсти, кои, как ветры для корабля, для души нужны; а по догматам права естественного (Шмальца, Куницына и пр.) узнает он, что человек естественный совершенно свободен, что господство над ним есть одно злоупотребление права сильного, что дети должны только временно повиноваться родителям, чтобы дать воспитать себя, что брак есть только соединение двух лиц разного пола для произведения детей—тогда экономия, теория статистики и науки финансовые покажут ему:

1-е. Что лица правительственные, духовенство, дворянство, армия суть классы не производящие (трутни общества).

2-е. Что рабство весьма вредно, ибо препятствует успехам труда, промышленности и богатства народного.

3-е. Что личная выгода каждого из лиц, общество составляющих, так смышлена, что правительству как можно менее должно вмешиваться в дела ее, ограничиваясь только открытием ей удобных путей, сухопутных и водяных, для свободного движения.

4-е. Что есть религии более или менее выгодные для умножения народонаселения (с указанием на вред для оного от монастырей).

Но не смея обременять далее внимания августейшего моего читателя сими схоластическими рассуждениями в отношении к науке прав теоретического и положительного, я сокращу сию статью, поспешая к главной ее цели—заключению о студенте, выслушавшем полный университетский курс в сем смысле и принужденном вступить в юнкера или в училище подпрапорщиков. Что будет удивительного, ежели он, при первом случае, соединится с мятежниками и даже, что можно найти преступного (не говоря о несчастной необходимости карать для примера) в таких поступках молодого человека, кои не что иное, как самое логическое и правильное последствие начал, данных ему публичным воспитанием от его правительства? Ибо он не мог не знать, что наставники его, нося мундир его правительства, питая хлебом его свои семейства, получая от него права, знаки отличия доблестей гражданских, смели злоупотреблять его благодеяния и, по невниманию или невежеству ближайших к ним начальств, всему учили его превратно.

При сем положении классического иллюминатства на что еще тайные общества, приемы, присяги, испытания? Содержимая на иждивении самого правительства ложа сия, под именем просвещения, образует в своем смысле от 20 до 30.000 ежегодно такого нового поколения, которое, через два или три года, готово действовать пером и шпагою, а в течение каждого десятилетия усиливает несколькими стами тысяч тот грозный и невидимый легион иллюминатов, которого члены, действуя в его видах и совокупно и отдельно, и даже попадаясь правительству на самых злодеяниях, ничего открыть и показать не могут, ибо точно ни к какому тайному обществу не принадлежат и никаких особенных вождей не знают (такова, поистине, философическая история нашего мятежа 1825 года). Каждый такой воспитанник, чрез десять или пятнадцать лет по выходе его из университета, может предводительствовать полком или иметь влияние на дела высших государственных мест и сословий.

Вот почему в указе 6-го августа 1809 года для экзамена гражданских чиновников требуется условием sine qua non, изучение естественного права, ибо сим средством 1-е: преградилась тотчас дорога к дальнейшему повышению всем титулярным и коллежским советникам, в академическом заговоре не бывшим, a просто служившим своему государю по присяге и по наследственному чувству усердия преданности, ибо все они, как ныне чрез 20 только лет уже и вышло, нашлись подчиненными тем неопытным по службе юношам, которые, вместо заслуг и труда, приносят, под видом и именем просвещения отвращение и ненависть к отечественной законности и преступные мечтания либерализма. И сие неприязненное правительству поколение ищет обложить его так, чтобы ни один голос, ему противный, не мог к нему проникнуть.

Много важного прехожу я здесь в молчании, дабы не выступить за предел сделанных мне вопросов.

Воинственный дух студентов и профессоров, который видели мы в самых последних происшествиях Польши, перешел к ним из Германии, а там весьма естественно водворился с 1814-го и 15-го годов, когда университеты, как члены Тугендбунда, в виде политического сословия, по приглашению правительств, прельщавших их защитою любезной им свободы, обещаниями свободы политической, подвиглись, по голосу невидимого дотоле начальника их Штейна, в громаде ландштурма. Когда потом с воспоминанием, как видели они знамена и пушки непобедимых прежде наполеоновых легионов в руках своих героев, как товарищи их легли на поле чести; когда, говорю, с сими воспоминаниями возвратились они на скамьи и кафедры своих университетов и узнали, что надежды их обмануты, что кровь друзей и братьев их не только пролита для них бесполезно, но и за такую систему, которая по разуму и по чувству всегда была для них ненавистной,—тогда составили они немедленно свой адский союз цареубийц (Wartbourg), стали петь, неизвестно кем сочиненную, кровавую песнь: drei and drezig oder mehr (обрекавшую тридцать трех государей и министров Европы на убиение) и начали все прочие неистовства свои, начиная с Занда.

Таков ныне, действительно, дух сих заведений, приостановивших только злодеяния частные в надежде на общественные, при бунтах и мятежах народных, возбуждаемых главными начальниками иллюминатов.

Свободное и частое сношение с Германией, как перепиской, так и переездами разных лиц туда и оттуда, равно как и самое местное удаление Дерптского университета от всех центров полиции, призывают на него особенное внимание правительства, особливо если положено, как я слышал, довершить в нем образование лучших кандидатов прочих наших университетов. Сия мысль несет на себе знакомую печать.

В числе важнейших причин, способствующих укоренению опасных начал в наших учебных заведениях, есть недостаток общего за ними надзора людей в сем предмете сведущих, ибо академическое иллюминатство так утончено и столь осторожно сокрыто под терминологиею наук, что никакая полиция подстеречь его не может. Главное же правление училищ, хотя бы и было оно составлено из лиц неблагоприятствующих иллюминатству и во всех его уловках сведущих (чего бы я утвердить никак не взялся), то и тогда не может видеть всех дел просвещения в совокупности, a департамент министра, составленный из людей, не совсем в сем отношении надежных, и с давнего времени в запутанности сего управления участвующих, ограничиваясь своего рода подъячеством, покровительствует места и лица ему приятные, ведет своего рода интриги и не может иметь ни выгоды, ни цели обличать в заведениях, так давно ему подведомственных—самого себя. A за сим кто же может видеть весь ход и направление сей части управления, едва ли не самоважнейшей?

Духовные академии наши не могли ни избежать влияния духа времени, ни принять его так открыто, как светские.

Иллюминаты духовные действовали, однако же, на них тем успешнее, чем медленнее и осторожнее.

Мартинизм и масонство имели y них свой период. Время торжества духовного иллюминатства ознаменовалось первым преобразованием духовных академий. Но тогда введены только в них излишние науки, усилена философия и выпущены из духовного воспитания необходимые для него предметы: основательное изучение правил церковных, познание обрядового порядка и надзор за нравственностью учеников. Сие приуготовительное распоряжение имело свою цель и принесло ожиданный плод. При воцарении методизма довершено сие дело: вышло новое преобразование духовных академий и училищ по системе так обдуманной и всеобъемлющей, что духовенство нового духа составило уже особую касту, от того, к которому принадлежали наши древние Филареты, Гермогены и Сергии; касту, которая отличаясь наименованиями, церкви дотоле чуждыми: докторов и магистров и даже неся наружные знаки сих прозвищ, состоящие, между прочим, в крестах (магистров), кои в первый раз народ наш увидел на груди своих священников, без изображения Распятого Спасителя; касту, которой существование упрочено огромнейшим капиталом, коим обеспечиваются ее пенсионы, сверх доходнейших мест, по праву ей предоставленных, преимущественно пред заслуженным и благочестивым священством прежнего духа.

Вместе с тем, по мере, как усиливалось офилософствование нашего духовенства, ослаблялась положительность православного учения. Журнал невской академии («Христианское Чтение») вмещает многие статьи из книг методистов и сектаторов, с разными их чудесностями, без всякой закрышки в нем напечатанные, наряду с извлечениями из Златоуста, Василия Великого и пр.

В комиссии духовных училищ сидел тогда Галахов, ученик Татариновой, a духовный иллюминатор Ястребцов был правителем дел ее.

Давно гонимый за смелое обличение сего духовного образования, учитель невской академии, священник Кочетов, знает весь ход и ухищрения сего зла совершенно.

Однако же, как ни очевиден вред сей из теоретического его рассмотрения, но, чтобы постигнуть все его пространство, надобно видеть магистров духовных наших академий, как мне то случилось, в сердце России, среди большого селения симбирских, нижегородских или воронежских крестьян. Смело можно сказать, что расколы усиливаются именно оттого, что сие духовенство, совершенно иностранное народу, не удовлетворяет его духовной потребности, во всей простоте и доступности истинной веры отцов его. Вожди раскольников сим пользуются, как то будет показано в IV записке, и вера народа получает кривое и опасное направление.

II. Об иллюминатстве литературном

О книгaх.

Полный каталог книг русских, разобранный со вниманием, представляет весь поток иллюминатства, литературу нашу наводнившего от Вольтерова Кандида до Мартына Задеки. В нем можно разделить погодно, как бы полосы различных периодов духа времени, многовидных форм иллюминатства, искавшего действовать на разные состояния нашей Империи.

В актах министерства просвещения должно находиться представление казанского попечителя (1824 или 1825 года) с полною фальсификациею всех вредных и опасных русских книг.

О журналах.

Надобно только прочесть классические рассуждения о сем предмете ораторов французской камеры, когда шло дело об установлении цензуры, чтобы проникнуться убеждением, что журналы и газеты успешнее всего действуют на умы и, помощью самых косвенных внушений, простого сближения некоторых происшествий, приличной обстоятельствам исторической выписки, молчания о чем-нибудь всех занимающем, руководят общественное мнение.

Мы видели, в последнюю французскую революцию, силу газетчиков.

У нас дух их особенно приметен ныне, по молчанию их о таких предметах, о коих, в настоящих обстоятельствах, им бы непременно говорить надобно; и, действительно, какая материя может быть обильнее для дарования, для всех родов красноречия и поэзии, как не защита святого дела законности, особливо когда самые лица, о коих должна идти речь, по высоким их характерам, по великим, именно в сем деле, подвигам, предоставляют образцы столь изящные?—Пред какою Медузою окаменели наши авторы и журналисты?—Каким трудом благороднейшим займутся они для пользы отечества?

Негодование на них в сем случае приводит на мысль слово Наполеона о Сиесе: «Молчание этого человека есть заговор ».

Об иллюминатстве народном.

28-го февраля 1831 г. Ревель.

Неоднократно испытал я на себе, как, после многолетнего и пристального изучения России, на четырех, почти противоположных, концах ее, обманчива и увлекательна в сем отношении оптика Петербургская. Наружное сходство всего, что там видишь, с тем, что видал в других государствах, так совершенно, что весьма легко привыкаешь думать, что это Россия, и обман сей не прежде, как в Москве рассевается совершенно.—Сравнение Петербурга с Россиею так же справедливо, как сравнение гвардии с заштатной командой уездного города.

Но в замену сего недостатка, наружной образованности, добрый и верный Богу и Царю народ наш отделен по счастью от Европы, как медною стеной,—верою, языком, климатом, пищею, и всеми своими обычаями и привычками.—Как ни старались сделать его, в иллюминатском смысле, европейским—прошло более полувека и сие не удалось.—Провидение как бы сберегает на что-то сей новоизбранный свой Израиль, подобно древнему, невредимым, посреди отпадающих от него и мятущихся народов. —Но, не осмеливаясь проникать в недоступные судьбы Божии, мы обязаны видеть предмет сей в его человеческих только отношениях: политики и благоустройства, и потому я приступлю к обозрению его с одной сей точки зрения.

Добрый народ наш портят:

1) мелкое и вновь облагораживаемое чинами дворянство; 2) низких классов, отставные и выбрасываемые из служб военной и гражданской, чиновники и 3) расколы.

Мелкое и вновь облагораживаемое дворянство, владея из 11 мил. крепостных крестьян, по крайней мере, половиною и держа при себе несоразмерное число дворовых людей, портит народ, колебля его веру, по близкой к нему, в деревнях, жизни, примером своего неуважения к ее уставам и обрядам, то есть, видя себя в сем отношении, как насмотрелись в высших состояниях, a дворовые люди, слепо ему подражая, доводят соблазн сей и до крестьян, en faisant devant eux les esprits forts.

Сверх того, все то, что дурного и возмутительного знает сей мелкий класс дворянства, по наслышке и из чтения довольно обильных для сего на нашем языке книг, рассказывает в обыкновенном разговоре за столом, при множестве, обыкновенно стоящих тут, слуг, по-русски, и распространяет тем самые вредные понятия о религии и правительстве, весьма неумышленно и даже не заботясь о том, что проповедует, таким образом, против самого себя.

Между тем домашняя челядь сия, утесняемая дурным ее содержанием, и разными притязаниями к ней, и жестокостью, и самым гнусным развратом некоторых владельцев, ищет улучшить состояние свое хитростью, обманами, кражею и, совершенно теряя от того последнюю нравственность (что можно видеть из многих уголовных дел, как мне то случалось), составляет развратнейший класс, по крайней мере, около двух миллионов.

Сей класс есть совершенная чума народа, ибо под именем управителей, дворецких, приказчиков и конторщиков, управляет большими его массами.

Дворовые люди точно так, в малом виде, имеют свое влияние на деревни и волости, как двор на столицы.

Отставные грамотные офицеры, солдаты и приказные, часто из службы, только с аттестатами, выгнанные, волнуют умы крестьян, пишут им жалобы и просьбы и образуют из них, так называемых, в некоторых губерниях, не знаю почему, капитанов, а в других, мироедов, которые не только служат земской полицией для незаконных ее сборов, но и затевают, для удобнейшего обирания крестьян, непрестанно новые дела, собирают деньги на хождение за ними в Москве и в Петербурге и оттуда, по своим видам, пишут к ним самые нелепые известия. Этот класс держит простой народ в том заблуждении, что до Бога высоко, а до царя далеко и что правосудия никак найти нельзя иначе, как за деньги.

Переходящие из сего класса отставных из одной губернии в другую очень вредны; ибо сверх окрадывания народа, на счет которого они живут, могут они быть употреблены, как сильное орудие к его волнению, самыми нелепыми слухами. Я видел пример тому в 1824 г. Вдруг в нескольких из внутренних губерний пронесся слух, от каких-то прохожих, что крестьяне вызываются, указом, к переселению на реку Дарью, где стоит серебряный столб, с надписью: вольность. Тысячи помещичьих крестьян из губерний Пензенской, Симбирской, Саратовской и прочих забрали жен и детей и, бросив все свое имущество, пошли к границам Бухарии. Я видел своими глазами, объезжая Казанский учебный округ, сие неслыханное и шумное переселение, преследование ушедших военными командами и возвращение их большими толпами, изнуренными усталостью, голодом и стужею. He знаю, было ли обращено должное внимание на источняк сего вaжного, по моему мнению, происшествия; но мне тогда по рассмотрению его на самых местах, по расспросам y разных губернаторов и по разговору с переселявшимися, показалось оно какою-то пробою народных волнений, в национальном вкусе испытанной, и по несчастью я не ошибся—оно предвещало бурю.

Происшествие сие показывает, каким образом иллюминатское общество, овладев высшими классами помощью средств, в предшествовавших записках мною изложенных, может, не дожидаясь систематического развращения нашей народной массы, средствами самыми легкими и дешевыми двигать ее для занятия правительства и войск в нужную ему пору, например, во время рекрутского набора, когда он к спеху надобен, совсем иными приемами, нежели мятутся им другие народы. Слово вольница заменяет y нас конституцию. Нелепая вера в разных самозванцев и даже Пугачева изъясняет удобство сих волнений.

В сем же смысле рaсколы заслуживают особенное внимание, ибо они:

1-е. Состоят из огромной массы крестьян, ведомых самыми из них бойкими и коварными в ненависти к господствующей церкви и к правительству, с нею нераздельному и которого высокие особы наравне со всеми прочими несторианцами представляются в ее понятиях слугами антихриста и погаными.

2-е. Враждебное церкви и правительству сие царство, в империи образовавшееся (его полагают в 3 миллиона), имеет центральное свое управление и главных начальников в Екатеринбурге, в Перми, в Оренбурге и Сибири и действует распространением своих скитов (огромнейших и богатых монастырей) на такие губернии, где надзор наименее пристален, a подкуп удобнее. Имея огромные капиталы в своих руках, ибо завладело уже многими ветвями торговли и особенно поставками и подрядами, в коих имеет случай лакомить чиновников правительства, оно держит постоянных агентов в Петербурге, кои в том месте, которому дела раскольничьи вверены, выхаживают общие в их пользу постановления и отвращают все для них невыгодное. Из общих постановлений приведу несколько примеров.

1-е. Внезапное отделение дел раскольничьих, из Синода, к министерству внутренних дел.

Сие распоряжение было весьма важно для раскольников, ибо министерство, предположив даже его и неподверженным их влиянию (за что я не поручусь), не может ни знать так хорошо их учения, ни предупреждать всех уловок и поползновений их к распространению своих обществ, как знает и может то делать духовная власть. Сверх того министерство действует в их делах по различным мнениям и убеждению; а Синод по правилу постоянному, по долгу и званию.

Из сего произошел великий вред, ибо как скоро дела раскольничьи сделались чуждыми духовной высшей власти, то и власть епархиальная от них отстранилась; а они дерзость новых к себе обращений тем с большим успехом усилили, что мелкие местные полиции y них до такой степени на откупу, что не только надзора за ними нет, но и высшее правительство лишено всякого положительного сведения о сем опасном для него народном иллюминатстве. И от того теперь все строжайшие его секретные предписания, в рассуждении не только обуздания расколов, но и сведения о числе и роде их, равно как о числе лиц их составляющих, приходя окончательно к низшим полицейским исполнителям, кои давно ими закуплены, или остаются без действия, или оканчиваются составлением самых поверхностных и часто лживых донесений, кои без сличения их с сведениями положительными духовных начальств, знающих поименно всех чуждающихся церкви и врагов ее, остаются без поверки и потому составляют совершенно обманчивое основание для общих заключений верховной власти.

Между тем вспомнить надобно, что духовные заблуждения черни не могут не вводить ее и в самые грубые заблуждения политические. Нужно вспомнить бунты раскольников против Петра Великого, бунты запорожцев, Пугачева, выпущенного из тюрьмы казанской раскольниками и, наконец, в недавнем времени (1824 г.) казака Котельникова, который, имея сто тысяч сектаторов, готовых на Дону поднять по слову его оружие, будучи в руках правительства, в кабинете графа Аракчеева, заставил замолчать митрополита, оспорив его коварством и пылкостью своего ума; умел обмануть своим лицемерием всех, говоривших с ним духовных, сыграл обращение к церкви, так ловко перейдя чрез все строгие искусы духовной власти, что награжден щедро от государя и, будучи послан обращать своих единомышленников, между тем как самыми умными и чувствительными письмами усыплял высшее правительство, распространял свою ересь, воспаляя отчасу сильнее умы своей дружины, доколе снова не был взят и заключен в монастырь. Чего не может сделать и предпринять подобная голова? Чего не могли бы сделать с подобными средствами иллюминаты, ежели бы они их знали? Я потому привел в пример сего Котельникова, что был почти очевидным свидетелем всего о нем дела и, что он, действительно, есть феномен, в сем роде классический, ибо, соединяя с умом необычайно быстрым глубокие познания, кои почерпнул он в одной из книг, нашими духовными иллюминатами изданных (Ястребцова), он прошел далее на сем учении, основал свою секту и, прельстив ею множество людей, сверх духовной весьма замысловатой теории, осмелился угрожать высших правительственных и духовных лиц, его допрашивавших, сверхъестественными своими силами так решительно, что привел их, как меня уверяли, в трепет. В деле о нем все сии обстоятельства должны находиться. Оно, кажется, производилось в Собственной канцелярии его величества.

В царствование либеральных y нас идей, при начале текущего столетия, был послан сенатор Лопухин (Ив. Вл. описанный мною иллюминат) по какому-то делу духоборцев, которое должно находиться в министерстве внутренних дел, и великие им оказал по единомыслию услуги.

Во время духовного у нас иллюминатства Попов был известным покровителем раскольников и особливо духоборцев, русских квакеров.

Во времена сии много выходило тайных и публичных повелений, потворствующих расколам; но меня уверяли, я сам не читал, что данный на имя Ланжерона указ, едва ли не по министерству духовных дел о раскольниках, есть самое примечательное в сем роде постановление. Здесь должно указать и то, которое запрещает духовному начальству преследовать беглых к раскольникам священников, кои после того открыто служат в церквах их, в самых местопребываниях архиереев той господствующей церкви, которой алтари они бросили и священные обеты попрали.

Я укажу нынешнего тверского архиепископа Амвросия, как самого по уму знающего в сем деле; a по сердцу и правилам самого удаленного от всякого рода гонений за веру.

Обер-прокурор Синода, князь Мещерский, весьма хорошо знает сию часть и весь исторический ее ход, во времена мною указанные, ежели, устранив дворские опасения природной робости, захочет или, лучше сказать, решится говорить искренно.

Раскольники наши, сверх политической и неизбежной от них опасности, обращают на себя внимание и потому, что скиты и монастыри их служат убежищем всем людям беспаспортным и даже беглым преступникам. Многие из богатейших их фабрикантов делают из заведений своих притон сего рода людям; a полиции, живущие y них на жаловании, не только о сем не доносят, но даже предваряют их, когда то нужно, для осторожности.

Человек, большую услугу оказавший разным самым вредным их сектам, около Москвы, есть Витберг, бывший архитектором при сооружении большого храма на Воробьевых горах. Будучи давнишним масоном и как строитель здания совершенно символического в смысле духовного иллюминатства, он был весьма сильно покровительствуем и потому, под видом особой для сего строения комиссии, действовал полномочно, особливо в приискании тех недвижимых имений, кои должно было купить для сей церкви. Он, по просьбам и подкупу раскольников, скупал целые их волости и так явно для укрытия их от полиции губернской и даже некоторых от присужденных уже наказаний по уголовному суду, что дела, производившиеся о них в Уголовной Палате, были, вопреки нашим законам, отданы вместо Сената, куда поступить долженствовали, на заключение члена сей строительной комиссии, московского тогда архиепископа, и по мнению его вершились весьма снисходительно (я помню одно подобное дело по Владимирской губернии, его и прочие, ему подобные, можно найти в бумагах сей комиссии).

Евреи имеют также свои опасные ереси. Они так ожесточены и упорны против христианства потому особенно, что вместо чтения, как в положительной их религии требуется, подлинных книг Закона Божия, они никогда их не читают и читать их не могут, ибо:

1) Классического еврейского языка не знают, точно так, как народ нынешней Греции не знает языка Илиады.

2) Древние их раввины, толкованиями своими на всю Библию, исказили смысл, так ясных о Христе пророчеств, ложными преданиями своих каббалистов и разными магическими толкованиями. Для ученых составили они два талмуда: «Вавилонский» и «Иерусалимский». Новейшие раввины и нынешние учители народа, пользуясь неизвестностью еврейского языка, издают, под видом книг молитвенных, разные возмутительные против народов и правительств христианских, особенно изъясняя, как меня уверял один знаток в сем языке, что обманывать христиан и вредить им есть дело богоугодное.

Книги сии, вывозимые и выписываемые без должного рассмотрения из-заграницы, наводняют те наши губернии, кои населены жидами, и потому образуют и у них иллюминатство особенного характера.

Лютеранская церковь Остзейских наших провинций обуревается, в сем отношении, злом особенного рода: духовенство ее, образуемое, по большей части, в университетах германских, принуждено будучи скрывать свой истинный образ мыслей о христианстве, избегает, сколько можно, говорить в его смысле, против внутреннего убеждения и потому наполняет все свои проповеди такого рода сухою и языческою моралью, которая никак не может удовлетворять набожности людей, требующих духовной, христианской пищи. Оттого происходят два зла: 1) Люди, ищущие только предлога или извинения чуждаться церкви, совсем ее оставляют и 2) те, которые искренно негодуют на сие изменение положительного их исповедания, идут искать духовности в молитвенных домах «гернгутеров», о коих ниже будет говорено подробнее. И сие не только происходит в церквах, где проповедуется на немецком языке, но даже и там, где собирается народ для слушания их на эстском. Таким образом крестят, женят, приобщают и хоронят по необходимости в церквах положительного исповедания; а молятся, люди набожные, у своих раскольников (т. е. у гернгутеров).

«Гернгут» основан одним из известнейших иллюминатов, графом Цинцендорфом. Он воспет и прославлен истинною церковью, всеми духовными иллюминатами Германии, из которых главнейший Штилинг, в своем изъяснении на апокалипсис («Победная повесть», перевод Лабзина), нашел в нем несомненное доказательство, что церковь сия есть именно та, в которой воцарится Господь, когда, по ожиданию германских и наших millénaires придет Он царствовать на земли с своими избранными. Общество сие постоянно сохраняло своих высших, невидимых вождей и свои степени. В молитвенных домах их, в губерниях немецких, делается сие так: все собираются и садятся вместе; проповедник, постоянный или приезжий из Гернгута (ибо их апостолы непрестанно объезжают церкви свои во всех странах Европы и наши колонии и Остзейские губернии) проповедует на языке народном, потом объявляет, чтобы народ вышел, a те, которые хотят слышать проповедь немецкую (т. е. высшее общество из дворян и купечества) остались. Обе проповеди сии бывают, обыкновенно, хороши по их трогательности и простоте христианской, которая весьма старательно соблюдается в наружности и языке проповедника. Когда последняя кончится, все выходят—и народ и amis, остаются одни intimes, т. е. положительные гернгутеры обоих полов, и тогда начинается настоящая ложа, тайная, с затворенными дверями; что там говорится, никому не известно, кроме членов присяжных. В России средоточия сего общества находятся во всех колониях и особливо в Саратовских, Новороссийских и в Бессарабии; а в Петербурге главный центр в доме гернгутеров, где и английские методисты проповедывали тоже.

Лица, особенно важные, принимаются агентами гернгутеров на дому.

Здесь и в Лифляндии секта сия весьма усиливается. Разные значащие люди из дворянства в нее уже вошли.

В здешних губерниях, особенно в народе. может она иметь следующую опасность: здесь дворянство другой нации, нежели народ, оба помнят, что одно—завоеватель, a другой—завоеванный; ежели народ и по религии своей будет видеть в дворянстве общество вере его ненавистное (как всякая положительная церковь для своего раскола), то при малейшем внешнем побуждении иллюминатов, могут когда-либо произойти беспорядки, для коих в нынешее время не бывает недостатка в предлоге.

Впрочем, Эстляндия, в которую из новгородской еще республики ездили вопрошать волхвов, весьма обилует, как и некоторые из русских губерний (Архангельская, Симбирская, Казанская, Сибирские и пр.) тем родом обаятелей, которые известны под именем ворожеев и много делают в простом народе вреда своими лечениями, порчами и особливо вытравливанием младенцев. Они имеют какое то предание, передаваемое с большими осторожностями и состоящее в действительном познании весьма чудных свойств разных естестественных произведения: трав, курений и пр., в ученом мире неизвестных. Сей класс народа, по чрезвычайной к нему вере простолюдинов, весьма может, при случае, быть сильным орудием секты, ибо и в иллюминатстве и y Розенкрейцеров есть своя степень de Mage, и Эккартсгаузен писал, переведенное на наш язык Лабзиным магическое сочинение, под названием «Ключ к таинствам природы». Так замыкается, двумя крайними оконечностями сей черты, обширный круг иллюминатства, в бесчисленных его видах, к одной и той же цели направленного.

Всеподданнейшее письмо М. Л. Магницкого

3-го марта 1831 г. Ревель

Государь всемилостивейший,

Поднося y сего последнюю записку по делу, которое вашему императорскому величеству угодно было поручить мне, и исполнив сим высочайшую волю, по лучшему моему разумению, по совести и присяге, священнейшим почитаю долгом принести вам, государь всемилостивейший, самую сердечную, самую глубокую благодарность за случай, который вы мне даровать благоволили для доказательства беспредельной преданности моей к особе вашего величества и ко всему августейшему вашему дому.

Истинно, государь, по первому велению вашего величества, истребил я, нетрепетной рукой, за собою мост и с неограниченным самопреданием, все тайные помышления и чувства сердца моего, судьбу мою и всего семейства моего—вверил одному вам!

Я не имел, государь, жертвы великодушия вашего достойнейшей. С глубочайшим благоговением есмь, всемилостивейший государь, вашего императорского величества вернейший и преданнейший подданный Михаил Магницкий.

Заключение.

Заключение сие, по числу главных предметов, в предшествовавших ему записках содержавшихся, будет разделено, равным образом, на четыре степени: 1-я об иллюминатстве политическом, 2-я о духовном, 3-я об академическом и 4-я о народном.

I. Об иллюминатстве политическом.

Потеряв все способы наблюдения за ним. в продолжение нескольких лет, и особливо находив неуместным сноситься, в сие время, письменно с людьми благонамеренными, кои могут ближе меня его видеть, я ничего новейшего об нем не знаю теперь, иначе, как по знакомым мне отголоскам литературы и по молчанию ее о некоторых предметах—исключительно. Отголоски сии я особенно появление некоторых на нашем языке книг (сочинения фон-Визина и Логина Галича), которые, по весьма основательным уважениям, не смели появиться в течение шестнадцати лет, заставляют заключать, что цензура приняла новый характер, который или чем либо руководствуется, или попускается; всего же вероятнее кажется, что выбором людей, по сей части, управляет постороннее влияние.

Впрочем, не вдаваясь далее в сии гадательные суждения, можно идти к нужным заключениям от оснований положительных: акты парламентов и правительств, многие благонамеренные писатели и самые события политические неоспоримо доказывают, что иллюминатство во Франции и в Англии превратило уже самые правительства сих государств в ложу, которая, разоблачая понемногу власть верховную и Церковь ежедневно, от того только приняла сей медленный образ действия к их разрушению, что надеется, из-за них, так сказать, распространить его на всю Европу и действительно быстро и верно в том успевает, как мы то видим в течение полугода.

Из 180 миллионов европейцев, с их союзниками и владениями в Азии, до 342 миллионов простирающихся, около 100 миллионов на стороне законности. Таллеран и Велингтон стоят y руля замышленного ими всемирного переворота, сего торжества иллюминатства под именем представительных правительств, кои не что иное суть, как учрежденная призраком закона непрестанная борьба страстей целой массы черни с державною властью, непрестанное поругание сего второго величества Божия— узаконенный бунт.

Весьма естественно, что то государство, которое в числе сих 100 миллионов, едва ли, без исключения, совершенно надежных оборонителей законности заключает одно 45 миллионов, для коих благотворное самодержавие его царей утверждено на вере, на наследственной, из рода в род, любви к такому царствующему дому, который, по славе всех род им для России приобретенной, вышел для каждого русского его отечеством и без коего нет и не может быть отдельного отечества; естественно, говорю, что такое государство, страшный исполин нравственною его силою, святостью его начал, защитою Божиею в деле правом, должно в наше время обратить на себя все злоумышления воцарившегося бунта. Бунт сей, имея цель всемирную, не может иметь главным предметом злодеяний личных, кои нужны ему тогда только, когда общий переворот государства, в его смысле, созреет, и посему, доселе, полагать должно, что действия его на Россию могут быть только двух родов.

1-ое политическое, т. е. ослабление ее в силе союзов, занятие соседственными войнами, местными мятежами, ухищрениями для подрыва или искажения ее кредитной системы, и

2-ое Sa démoralisation Politique. Для того и другого, кроме действий внешних, до моего предмета только побочно касающихся, нужно иллюминатам установить с нею сколько можно ближайшее сношение.

Сношение сие могут они иметь:

a) Через литературу и особенно чрез книги в учебные места, не взирая на запрещение их, к выписке и вывозу дозволенные, и те, кои, сколько судить можно по удобству их приобретения в портах, не иначе, как по открытии навигации, должны провозиться шкиперами под видом их собственных.

Примечание. Открытие сего последнего особенно было бы важно для узнания тех лиц, кои выписыванием сего ядовитого товара промышляют. Главный центр сей торговли должен быть в Риге. Говорят, что и в Петербурге возмутительные песни Beranger покупать было можно, но только стереотипного издания, вероятно для удобнейшей укладки при провозе, и за необъятно дорогую цену. В Риге же цена довольно умеренная доказывает, что провоз обилен.

b) Чрез разъезжающих, под разными видами адептов и нарочных. Люди сего рода в Россию проезжать, по большей части, могут под именем приказчиков торговых домов, от коих и действительно, для закрытия себя, легко иметь им некоторые поручения на закупку наших произведений и проч., ибо ныне капиталы всей Европы приведены уже в руки жидов (четыре брата Ротшильды) и большая их масса в расположении самого важного иллюмината Лафита. Цель сих коммиссионеров может состоять в разных сообщениях, кои могут они привозит адептам общества их в России и обратно отвозить словесно сообщаемые от них сведения; равно как и в собрания, о состоянии России вообще, положительных известий.

с) Чрез выезжающих к нам, без благонадежного ручательства наших миссий, иностранцев разного рода.

II. Об иллюминатстве духовном.

He имея присовокупить ничего существенного о сем иллюминатстве, кроме некоторых подробностей, ко всему, что раскрыл я в предшествовавших моих записках, я почитаю нужным сказать здесь, что сие иллюминатство чрезвычайно усилилось; но как, при подробнейшем изъяснении сего заключения, не могу я избежать речи о предметах, лично до меня касающихся; то дабы ни мало не смешивать сего частного, так сказать, предмета с общим, я принужден, по самым чистым побуждениям, отклонять раскрытие его до нового повеления, ежели бы почлось оно когда либо нужным.

Университеты Виленский и Дерптский, в сем усилении академического иллюминатства, особенно сделали большие успехи.

Оно укрепилось в центре учебного управления уничтожением всякого противодействия и выгодным для него размещением людей.

В польских губерниях особенно, доколе тамошнее духовенство не освободится по всей учебной его части от опасного на него влияния Виленского университета, не может быть доброго духа в классе учащегося народа, и сей край, сопредельный с губерниями российскими, может быть весьма вредным для нас проводником.

Живя в такое время, когда не только крупные перемены, но и самые добрые уновления не безвредны, великая потребна осмотрительность для истребления сего важного зла, подъедающего корень Империи, без потрясений, без преследования лиц, одним истреблением ядовитости наук и злоумышления; ибо, действительно, заблуждение людей более жалостно, нежели преступно; а науки, как прекраснейшие цветы в природе, издают животворный газ при сиянии солнца правды, и газ смертоносный—во тьме нечестия.

ІV. Об иллюминатстве народном.

Сие последнее зло, по самому закону всякого неостанавливаемого зла, весьма усилилось; но вообще в России ошибочно было бы думать, что зло самое древнее и укоренившееся так же трудно истребить как инде. Правительство наше, по счастью, так сильно, что не только его распоряжения, но и самый оборот его образа мыслей имеет величайшее влияние на общее мнение, и посему всегда может оно располагать столь огромною нравственною силой, какой ни которое из других правительств не имеет; и все доброе и полезное y нас гораздо легче(?) нежели злое и вредное, тем более, что ныне, в сие время всеобщего потрясения, перемен и колебаний, ничего не нужно, кроме противоположного им и, так сказать, отрицательного действия, одним систематическим охранением незыблемой положительности и законности.

Я не могу окончить сей статьи не отдав справедливости отличному духу нашего воинства. Сей цвет России, преданный Богу и Царю, не знающий ни нужд, ни страха, как непреодолимый оплот, поражает ужасом мятежные народы и вождей их.—Надобно было видеть с каким духом готовился к выступлению отсюда Суворовский полк!—с каким восторгом офицеры переписывали приказ, при сем случае изданный, носили на себе и читали своим знакомым.—Кто взвесит сию нравственную силу нашего правительства?—Каким образом исчислить сколько тысяч заменить может один энтузиазм сей славной и доблестной дружины к Царю-Товарищу в боях и опасности, к Царю-Отцу и благодетелю жен и детей ее?

Наконец можно сказать утвердительно, что все многолетнее зло, от иллюминатства к нам привитое, как ни кажется оно обширным, по объему его, ничто пред волею правительства, как скоро оно его видит и захочет подвигнуть все пружины нравственной силы 45-ти миллионов, во всемощной руке его, для блага Империи и всего человечества вмещенные.

"ЦАРСКIЙ КIЕВЪ"  

Часть 3 Главная Каталогъ

Рейтинг@Mail.ru